Мемуары - Христофор Греческий и Датский

выпивке не было, по крайней мере что касается нас, ибо добрые друзья, гордившиеся своим знакомством с самыми удачливыми бутлегерами, угощали нас вином и всевозможными напитками. Я посетил больше коктейльных вечеринок, чем когда-либо посещал в Европе, с той лишь разницей, что хозяин заверял нас, что все его напитки проверены. Я удивлялся этой предосторожности, пока на одной вечеринке не выпил коктейль из паленого алкоголя и не почувствовал себя ближе к смерти, чем когда-либо прежде или с тех пор.

Большая часть нашего двухмесячного пребывания в Соединенных Штатах той зимой прошла в одной длинной череде обедов, ужинов и танцев, во время которых я встречал разных людей, ожидающих, что я буду более или менее на виду. Я вполне привык к тому, что ко мне относятся скорее как к дикому зверьку, которого моя жена посадила в неволю. Я даже стал угадывать вопросы, которые мне неизменно задавали.

Жена забавлялась, наблюдая за моей реакцией на все это, потому что, хотя она и проводила много времени в Европе, все же обожала свою страну и показывала мне ее с большой гордостью. Она так часто рассказывала о своих американских друзьях, что я чувствовал, будто знал большинство из них задолго до нашей встречи, и все они встретили меня с распростертыми объятиями. Ни одна женщина не была так любима всеми, как она.

Через неделю после моего приезда вся колония греческих роялистов сплотилась вокруг меня. Я забыл, что Нью-Йорк — самая большая столица любой страны на свете, и был поражен не только количеством моих соотечественников, но и тем, что они расколоты на фракции так же, как и в Афинах. Если бы я захотел спрятаться там от греческой политики, у меня бы ничего не получилось. Пресса роялистов вела ожесточенные споры с прессой венизелистов, и первое, что я сделал, это оскорбил и тех, и других. Даже сейчас записываю историю с чувством вины.

Все началось с моего первого общения с газетчиками. Один репортер из газеты «Society», забрасывавший меня вопросами, спросил, как я оказался блондином.

— Вы выглядите абсолютно нордически, — настаивал он, — совершенно не похожи на грека.

Устав объяснять, что мой отец приехал из Дании, я решил, что на этот раз изменю ответ:

— А как, по-вашему, я должен выглядеть? Как маленький черный червяк? — спросил я.

На следующий день мое неудачное замечание, которое я сказал в шутку и никогда не собирался воспринимать всерьез, появилось в печати с отдельным заголовком и вполне естественно вызвало немало недовольства среди нью-йоркских греков. Более того, его подхватили все газеты венизелистов в Греции и дополнили ядовитыми комментариями по поводу того, как королевская семья относилась к своим подданным.

Одними из первых, с кем я познакомился в Штатах, были Уильям Рэндольф Херст и его жена[253], которые пришли пообедать с нами в отеле «Амбассадор». Помнится, поначалу я подумал, что он довольно скучен и достаточно зауряден, за исключением его пронзительных голубых глаз и странного эффекта его высокого голоса, исходящего из такого огромного тела. Но вдруг посреди обеда он начал говорить о Греции, которая, очевидно, очень его интересовала, и тогда я не только отметил его необычайное понимание европейской политики, но и оценил его большой личный магнетизм.

Херст придерживался точки зрения, которая в то время была почти уникальной, хотя с тех пор и стала общепризнанной. Она заключалась в том, что Греция стала жертвой неумелой секретной службы союзников и что короля Константина безжалостно принесли в жертву планам Венизелоса и его соратникам по французской дипломатии. Приехав из Европы, где во многих кругах к моей семье все еще относились с явной холодностью, я был рад встретить человека, способного видеть обе стороны картины. С тех пор мы подружились, и я часто обедал в их красивом средневековом доме[254].

Некоторые из американских домов, где я бывал, стали для меня откровением. Даже в императорских дворцах России я не встречал более прекрасных коллекций старинных картин, гобеленов и антикварной мебели.

Дом Джорджа Блюменталя[255] в Нью-Йорке, с его чудесной коллекцией церковных художественных ценностей, которую он собрал со всех концов света, показался мне фантастическим музеем. Куда ни посмотри, везде висели замечательные картины, многие из которых были из известных итальянских галерей, прекрасные статуи Богородицы и святых, изысканные распятия и миниатюры. Огромный зал, в котором он нас принял, изначально был двором старого испанского монастыря, а его крыша украшала испанский дворец во времена Фердинанда и Изабеллы. Перед Мадоннами горели свечи, специально расписанные узорами, скопированными со старых требников, воздух благоухал ладаном. Единственным модным штрихом была розовая вода, струившаяся из фонтана в центре зала. Оттуда мы переходили из одного зала в другой, в каждом из которых хранились еще более ценные сокровища, чем в предыдущем, пока не оказались в столовой. Она тоже была перенесена, на этот раз из нормандского коттеджа. На балконе висело огромное мрачное старинное распятие, с которого лик умирающего Христа печально смотрел на пирующих внизу.

Мы пробыли в Нью-Йорке всего несколько недель, когда я получил телеграмму, в которой сообщалось, что мой брат король Константин внезапно скончался в Палермо[256].

Итальянцы, которые были так гостеприимны к нему при жизни, позаботились о том, чтобы его последний путь был достойным короля. Герцогиня д’Аоста[257] и ее сын, герцог д’Апулья[258], немедленно отправились к овдовевшей королеве Софии и с величайшей добротой и сочувствием взяли на себя все хлопоты. Гроб сначала доставили в Неаполь, где отслужили отпевание, а затем перенесли на место упокоения в крипту Русской церкви во Флоренции.

Король Константин проехал по улицам Неаполя на лафете в сопровождении войск, как он и хотел. Это были не его собственные войска, не те, кого он вел к победе в Балканских войнах, но у смерти нет национальности, а есть только «славное общество храбрых», и поэтому царь-солдат, умерший в изгнании, был удостоен последних почестей от солдат приютившей его страны.

Мой брат Андрей и его супруга как раз направлялись к нам в Соединенные Штаты, когда получили по корабельному телеграфу известие о смерти короля Константина. Это омрачило радость нашей встречи.

Различные греческие фракции в Нью-Йорке восприняли известие со смешанными чувствами. Венизелистская пресса на этот раз промолчала. Роялисты открыто оплакивали короля и посещали поминальные службы по нему. Вся любовь, которая когда-то горела в сердцах его подданных, казалось, возродилась после его смерти, и мы видели много трогательных проявлений сочувствия.

Нас даже попросили присутствовать на поминальной службе в Монреале, проводимой тамошней греческой