Мемуары - Христофор Греческий и Датский

Нас встретили на вокзале с королевскими почестями, отель «Ритц», где мы остановились, был украшен флагами, и даже горничные выстроились в коридоре, словно почетный караул. Во время службы церковь была переполнена, а после нее мы позавтракали в гостинице, хотя и не могли насладиться завтраком, потому что каждые несколько минут нам приходилось принимать какую-нибудь делегацию, а затем следовали долгие паузы для речей и презентаций, пока еда на наших тарелках остывала. Никогда еще я не видел столько делегаций стариков, молодых женщин, детей, приносящих букеты. У моей невестки было так много цветов, что мы едва смогли их унести. Теплота и искренность происходящего были очаровательны. Невозможно вообразить более добрых людей. Одна дама, которую нам представили, проехала пятьдесят миль только для того, чтобы одолжить нам свою машину. Поскольку она не говорила по-английски, а мы не могли понять ее канадско-французский язык, нам пришлось вести беседу с помощью переводчика. Она рассказала, что ее бабушка была гречанкой и что ее всегда так тянуло в эту страну, и она с интересом следила за ее судьбой.

После двух дней в Монреале и добросовестного осмотра достопримечательностей с сэром Мортимером и леди Дэвис, которые были там в то же время, мы вернулись в Нью-Йорк. В то время для нас не было и речи о развлечениях, поскольку все мы были в трауре, но мы посетили несколько главных городов Соединенных Штатов и встречались с разными людьми.

Мы побывали в Вашингтоне, познакомились с дипломатическим корпусом и посетили несколько неофициальных приемов, устроенных в нашу честь.

На одном из них меня познакомили с милой пожилой дамой, хозяйка представила меня как принца Христофора Греческого, услужливо добавив для сведения: «Сын короля Греции». Я сел на стул рядом с ней, и мы поговорили несколько минут. Вскоре она спросила меня, сильно ли отличаются греческие обычаи от американских… Я ответил, что многие из них очень отличаются.

— Должно быть, — сказала она, серьезно обдумывая ответ. — Например, я только что заметила, что ваш отец был мистер Кинг, а вы — мистер Принц. Разве в вашей стране сын не носит фамилию отца?

Во время визита в Палм-Бич нам удалось устроить небольшую семейную вечеринку, на которой были: я и моя жена, ее сын Уильям Лидс и его жена, мой брат Андрей и моя невестка, а также леди Сара Уилсон. Мы остановились в гостинице «Понсиана», огромном заведении, полностью построенном из дерева. В ней было тринадцать миль коридоров, в которых легко заблудиться. Нам потребовалось десять минут, чтобы спуститься из наших комнат на обед, и мы завидовали персоналу, который носился по коридорам на велосипедах. Я не знал покоя с тех пор, как заметил большой стальной крюк, прочно вбитый в стену у окна, и, когда спросил горничную о его назначении, она объяснила, что он прибит на случай пожара, чтобы привязать к нему веревку, связанную из постельного белья, и спуститься вниз! Я мрачно взглянул вниз на отвесную стену высотой шестьдесят футов (до земли не достанут никакие простыни) и выразил надежду, что эта конструкция из кипариса не загорится во время нашего пребывания. Но мне не пришлось долго переживать, так как мы пробыли там всего двадцать четыре часа, когда жена получила известие о смерти ее невестки, и мы возвратились в Нью-Йорк.

Те месяцы в Америке, которые могли бы быть такими счастливыми, для меня были наполнены страданием из-за ужасной тайны, тайны, которой я не мог тогда поделиться.

После первой операции моей жены в Афинах хирурги послали за мной и сказали, что она страдает от самой ужасной болезни, которая когда-либо поражала человечество — рака. Ее прооперировали и сделали все возможное, чтобы продлить жизнь. Быть может, даже дали многолетнюю передышку, но с тех пор всегда присутствовал страх, что однажды…

Так что следующие два года я мог только держать все при себе, подавлять тревогу и надеяться, даже вопреки всему. Прежде всего я был полон решимости сделать все, чтобы она никогда не узнала правду. Так я мог по крайней мере дать ей душевное спокойствие, если не мог сделать ничего другого. В Париже, куда мы отправились после недолгого пребывания в Америке, я потерпел полное поражение.

Однажды днем я отсутствовал и, когда вернулся в «Ритц», где мы остановились, нашел жену в ужасном нервном состоянии. Подруга, которая пила с ней чай, спросила ее, правда ли, что в Афинах ее прооперировали от рака!

— Христо, я знаю, ты меня не обманешь, — умоляла она меня. — Скажи мне правду, поклянись мне.

Тут же я поклялся ей самыми священными клятвами, какие только мог придумать, что у нее нет рака, что никогда не было и речи о том, что она больна им. Может быть, я навеки проклял свою душу, но мне удалось убедить ее.

На следующее утро я ждал в коридоре, чтобы подкараулить докторов, прежде чем они войдут в ее комнату. Я догадывался, что, несмотря на то что я ей сказал, она захочет успокоиться, и не стал рисковать. Поэтому, когда она задала им вопросы, а я знал, что она это сделает, они были готовы к этому, и их решительное отрицание рассеяло ее страхи.

Вскоре после этого мы отправились в Лондон, в Спенсер-Хаус, и жена выглядела настолько хорошо, что на выходные я отправился в Бленхейм, чтобы погостить у герцога Мальборо. Когда я вернулся в понедельник утром, то обнаружил, что у нее случился рецидив и что врач ждет, чтобы увидеть меня. Он сказал мне, что она на последней стадии болезни и теперь речь может идти не более чем о четырех месяцах. Он мог дать мне только одно зерно утешения. Она не будет страдать от боли, и ей не нужно будет знать правду.

— Вам следует позаботиться о том, чтобы она никогда об этом не заподозрила — сказал он мне. — Если это произойдет, она потеряет единственное утешение, которое у нее есть, — надежду на выздоровление. Вы должны продолжать жить своей обычной нормальной жизнью. Не показывайте ей, что волнуетесь. Продолжайте делать вид, что с ней все в порядке.

Прошло несколько часов, прежде чем я смог войти в ее комнату, я так боялся, что меня выдаст голос.

С того дня и до ее смерти, два месяца спустя, наша совместная жизнь была игрой. Играть мою роль