Мемуары - Христофор Греческий и Датский

Ни один человек никогда не наслаждался перспективой править меньше, чем он, и ни один король никогда не ненавидел пышность и официоз больше, чем он. Его называли демократом, но он был больше этого. Принципы социализма не были чужды ему, но не социализма, основанного на зависти, а построенного на человеколюбии и понимании. Классовых различий для него просто не существовало. Он обладал почти разрушительной искренностью. Его трагедия заключалась, я полагаю, в том, что он родился на столетие раньше срока.

Шло время, ему было уже около сорока. Он встречался со всеми подходящими принцессами в Европе. Молва соединяла его имя то с одной, то с другой, но безосновательно. Люди считали его закоренелым холостяком, когда в его жизни появилась миссис Уоллис Симпсон. Они встретились совершенно случайно на вечеринке в Лондоне, но в тот момент нити двух судеб переплелись воедино. Он знал сотни женщин красивее, многие из них подходили, чтобы играть роль его жены, но эти соображения не имели для него значения. Она была для него просто любимой женщиной. Для него были невозможны полумеры в эмоциях. Или все, или ничего.

Ну а остальная часть этой истории хорошо известна всему миру…

Глава XI

Смерть короля Александра. — Первое возвращение в Грецию. — Вторая революция. — Новое изгнание. — Странное предчувствие

После смерти короля Александра[226] греческий трон снова оказался свободным. Правительство опять предприняло неконституционный шаг, отказавшись от законного наследника и предложив корону принцу Павлу, третьему сыну короля Константина[227]. Он отверг это предложение, сказав, что его отец и старший брат еще не отказались от своих прав.

Тем временем моя мать, приехавшая в Грецию сразу после смерти короля Александра, все еще находилась в Афинах и, несмотря на траур, восторженно принималась народом.

Венизелосу на этот раз не хватило его обычной проницательности. Просьбу убитой горем несчастной королевы Софии приехать к смертному одру ее сына безапелляционно отклонили, но на пути королевы Ольги не возникло никаких препятствий. Вероятно, Венизелос думал, что вдовствующая королева, не движимая никакими личными амбициями, едва ли может рассматриваться как источник опасности. Он не рассчитывал на ее огромную популярность. Греция на протяжении пятидесяти лет была ее страной. Она не вмешивалась в политические дела, но сотнями тихих способов демонстрировала свою любовь к народу, понимание простых людей и в ответ получала их любовь. Давным-давно они полюбили ее, застенчивую маленькую королеву, приехавшую к ним со своими куклами, и на протяжении многих лет она никогда не теряла их любви. Теперь, когда она снова приехала к ним, они стремились выразить ей свою привязанность. Ветер незаметно переменился.

Венизелос с уверенностью ждал дня всеобщих выборов 14 ноября 1920 года. К его изумлению, люди отвергли его и выбрали премьер-министром г-на Раллиса[228].

Первым актом нового премьер-министра, поддержанного всем кабинетом, было предложение моей матери стать регентом Греции. Галантный пожилой джентльмен явился в Татой, чтобы сделать это предложение. Слезы радости заглушали его голос, так что он едва мог говорить, когда сгибал свои затекшие старые колени, чтобы встать перед королевой.

— Конечно, я принимаю это предложение, но встаньте, мой друг, — сказала она, взяв его за руку и пытаясь поднять его, но он не хотел вставать, поэтому она тоже опустилась на колени рядом с ним. Вошедший камердинер застал их обоих в слезах, пытающихся помочь друг другу подняться с пола.

К этому времени вся страна требовала возвращения на трон короля Константина, но он чувствовал, что ради уверенности в будущем ему нужна достоверность статистики. Он попросил провести плебисцит за или против его повторного воцарения. Тем временем мать телеграфировала остальным членам семьи, чтобы они немедленно возвращались в Афины.

Брат Андрей, сестра Мария и я прибыли первыми. Мы сели на итальянскую яхту из Бриндизи и на рассвете прибыли в Коринфский канал.

Нас разбудил залп орудий, мы поспешили на палубу и обнаружили, что «Ястреб», эскадренный миноносец под командованием адмирала Иоаннидиса[229], вышел нам навстречу. Мы поднялись на борт под аплодисменты матросов, которые, не стесняясь, лили слезы радости, да и мы тоже.

Я никогда не забуду теплоту этого приема. Весь Коринф был увешан флагами, цветами и портретами короля. Люди бежали вдоль канала и вдоль моста, приветствовали нас и забрасывали цветами. Когда мы добрались до Пирея, то обнаружили, что гавань заполнена пароходами, переполненными ликующими людьми, и настолько забита судами всех видов, что мы могли бы пройти по ним. Звонили церковные колокола, гудели фабричные гудки, все кричали до хрипоты.

Наконец мы увидели приближающийся к нам катер с королевским штандартом. Это мать прибыла поприветствовать нас в качестве регента. Мы сели в него и подъехали к пристани.

Мотор ждал нас всего в сорока ярдах, но прошло три четверти часа, прежде чем мы смогли добраться до него. Сотни людей хотели пожать нам руки и расцеловать нас. Они окружили нас, смеясь, плача и разговаривая одновременно. Нам пришлось сформировать охрану вокруг матери, чтобы ее не раздавили насмерть в порыве любви. Когда мы наконец добрались до машины, ехать все равно было нельзя.

В конце концов нам на помощь пришла армейская машина, и на ней мы дюйм за дюймом ползли по переулку. Оглянувшись, мы увидели широкий проспект, почерневший от машин, выстроившихся по четыре в ряд. Когда мы въехали в Афины, волнение достигло безумия. Мужчины и женщины бросались плашмя на дорогу, так что наша машина была вынуждена все время останавливаться…

— Выходите, — кричала толпа. — Выходите, мы хотим нести вас!

Мать протестовала, но торопливые руки уже отрывали дверцы машины.

— Это бесполезно. Нам придется пойти на жертву, — сказал я брату. — Иначе неизвестно, что произойдет.

Мы вышли из машины, но так и не ступили на землю. Четыре мили до дворца были покрыты плечами разных людей, которые в своем волнении, очевидно, забыли, что несут не мирян. Каждый хотел прикоснуться рукой или плечом к нашему транспорту, и нас толкали и бросали от одной смены носильщиков к другой, пока мы не стали черными и не покрылись синяками. Неделю после этого я едва мог ходить.

Симпатичная женщина в сиреневом костюме схватила меня за одну ногу и двинулась вперед независимо от дюжих механиков в рабочих комбинезонах, которые в этот момент держали все остальное тело. «Ради бога, отпустите», — закричал я, перекрикивая общий шум, и она неохотно уступила меня юноше с непокорной копной волос. Я бросил тоскливый взгляд на брата Андрея, но