Мемуары - Христофор Греческий и Датский

постоянное давление сами по себе покажут им, что вы великие державы и что вы полны решимости. Если вы будете продолжать оказывать давление достаточно долго, несмотря на все крики официальных лиц, очень скоро эта нация торговцев, кораблестроителей и деловых людей, чувствуя, что на карту поставлены их интересы, поймет, кто стоит за бедой, и примет меры».

В то же время венизелистская пресса в Афинах начала систематическую кампанию против короля Константина и королевской семьи. Ее в значительной степени поддержал Василий Захаров, который предоставил ссуду в несколько миллионов франков для пропаганды союзников в Греции. Тем не менее, несмотря на это, греческое население оставалось непоколебимым в своей верности королю. Государственные деятели интриговали, представители союзников насмехались, но на простых людей это не влияло. Во-первых, они искренне ненавидели Венизелоса, как бы ни притворялась часть прессы.

Я никогда не забуду странную церемонию, свидетелем которой я стал ранней весной 1916 года, когда сотни людей собрались на пустыре возле кавалерийских казарм, чтобы принять участие в торжественной анафеме ему.

Тогда я единственный раз видел этот вековой обряд, сохранившийся с языческих времен, но до сих пор существующий в греческой и римско-католической церквях. Я стоял на холме напротив этого места и смотрел, как прибывает толпа людей всех сословий — мужчин, женщин и детей, — каждый из них нес большой камень. Затем, после того как афинский епископ, которого привели туда против его воли, прочел особые молитвы, один старик сделал несколько шагов и швырнул свой камень на расчищенное перед собранием место, проклиная имя Венизелоса. Его примеру последовали другие. Древнюю формулу подхватили даже пронзительные детские голоса — и камни сложились в пирамиду высотой в пятнадцать футов. И когда епископ произнес анафему — называйте ее молитвой или проклятием — как угодно — и погасил свечу, все они разошлись по домам, явно довольные ожиданием исполнения того ужасного приговора, который они вынесли Венизелосу.

Но ничего не произошло. Возможно, анафема утратила свою силу, а может быть, она была лучше приспособлена к эпохе, когда ее исполнению способствовали более настойчивые меры. Но какова бы ни была причина, Венизелос оставался невредим — более того, расцвел, словно зеленая лавровая ветвь.

Он продолжал строить свои планы, прокладывая путь к неизбежной кульминации. Следующим его шагом было создание в Салониках триумвирата, состоящего из него самого, адмирала Кунтуриотиса[190] — бывшего адъютанта отца, который впоследствии стал президентом Греческой республики, и генерала Данглиса[191]. После этого страна оказалась в его руках.

Если бы эта треугольная схема не сложилась, как и должно было быть, современная греческая история могла бы выглядеть совсем иначе. На самом деле я был первым, кто услышал о заговоре, и было достаточно времени, чтобы предотвратить его, если бы я только мог заставить власти осознать необходимость незамедлительных действий.

У моего брата Николая и его супруги была вилла в Кифисьи, на полпути между Татоем и Афинами, и тем летом я жил там. Однажды ночью меня разбудил громкий стук в дверь. Один из моих друзей пришел, чтобы сообщить срочные новости. Он узнал из достоверных источников о том, что Венизелос собирался уехать с двумя ближайшими соратниками в Салоники, и я, проведя расследование, обнаружил, что это правда.

Николай был в России, Андрей — во Франции, оба посланы королем с поручениями, чтобы уладить дела с союзниками, а я оставался в доме один с невесткой и ее детьми. Нельзя было терять ни минуты, действовать должен был я.

Одевшись, я вместе с другом помчался в Афины на своем маленьком двухместном автомобиле, верном спутнике многих приключений. Мы подъехали прямо к дому наследного принца и разбудили его. Он посоветовал нам немедленно обратиться к премьер-министру г-ну Калогеропулосу[192].

Никому из нас совсем не хотелось будить этого сановного чиновника и его домочадцев в два часа ночи, но мы поехали по пустынным улицам.

Подъехав к дому, мы несколько раз безрезультатно звонили в колокольчик. В окне кабинета горел свет, а камней и гальки в сточных канавах Афин полно, так что мы швырнули горсть-другую в стекло, после чего из другого окна осторожно выглянула голова премьер-министра. Свет луны, соединившись со светом уличного фонаря, а также мои крики дали ему понять, кто мы, он спустился и открыл дверь.

Мы взволнованно рассказали ему новости. Он смотрел на нас в изумлении:

— Это невозможно. Вы, должно быть, ошибаетесь, — повторял он снова и снова. — Адмирал Кунтуриотис никогда бы не позволил себе такого. Когда об этом однажды пронесся слух, он дал слово, что никогда не будет интриговать против короля, а он всегда был честным человеком.

— Но это правда. У нас есть доказательства, — сказал я. — Что-то нужно делать немедленно, иначе станет слишком поздно.

Наконец премьер-министр согласился позвонить военно-морскому министру.

Морской министр, вытащенный из теплой постели, сначала возмутился, а потом, когда услышал рассказ, не поверил нам. Он тоже заявил, что ни Венизелос, ни адмирал не способны на такое предательство. Он настаивал, что это было ложное сообщение, сеявшее панику. Он посоветовал нам оставить это дело.

Так я обнаружил, что он тоже участвовал в заговоре.

Его энергичная уверенность превратила нежелание премьер-министра в упрямство. Он не предпринял никаких дальнейших действий, и все наши доводы не могли его тронуть. Мы могли только вернуться домой в удрученном состоянии.

Даже король не воспринял ситуацию всерьез, потому что, когда я был во дворце на следующий день, он сказал мне с лукавой улыбкой:

— Я слышал, ты очень разволновался прошлой ночью, — и на этом дело прекратилось.

Но через два дня Венизелос, адмирал Кунтуриотис и генерал Данглис спокойно сели на эсминец и отправились в Салоники! Это было началом конца.

К тому времени наши имена были очернены по всей Европе. В каждой газете союзников были язвительные статьи о короле Константине и его семье, давние друзья восстали против нас. И к этому добавилось непрекращающееся напряжение от слухов о заговорах внутри страны.

Лето 1916 года было несчастливым во всех отношениях. Все началось с пожара в Татое. Я был тогда в Кифисьи[193] и однажды проснулся с уверенностью, что чувствую запах гари. Однако, поскольку никто больше ничего не заметил, я подумал, что ошибаюсь.

Позже утром зазвонил телефон. Это была королева София, которая позвонила моей невестке из Татоя, находившегося в шести милях, и сообщила ей о пожаре и о том, что король отправился на разведку.

Я выглянул и увидел слабые клубы дыма, поднимающиеся из одного угла леса, но ни я, ни кто-либо из домашних не придали