Александр Вампилов: Иркутская история - Алексей Валерьевич Коровашко

Сарафанова – бывшего музыканта симфонического оркестра, ныне играющего «на похоронах и танцах». Подслушав разговоры Сарафанова с его сыном-десятиклассником Васенькой и с живущей в соседнем доме секретаршей суда по фамилии Макарская (Васенька в неё безнадежно влюблён), Бусыгин решает выдать себя за внебрачного сына Сарафанова, о существовании которого последний и не подозревал. Одновременно выясняется, что у Сарафанова, кроме Васеньки, есть ещё и дочь Нина, также живущая вместе с ним. Между Бусыгиным и Ниной мгновенно вспыхивает чувство, идущее, разумеется, вразрез с той ролью, которую разыгрывает фальшивый старший сын. Это, впрочем, не мешает Бусыгину расстроить отношения Нины с её женихом – курсантом авиационного училища Кудимовым. С каждой минутой, проведённой в доме Сарафанова, Бусыгин всё больше убеждается в том, что его мнимый «папаша – святой человек», и начинает проникаться к нему неподдельной симпатией и уважением. Сильва же, наоборот, демонстрирует худшие качества своей натуры, рассматривая происходящее как обычную авантюру на бытовой почве и заводя интрижку с Макарской. Кончается всё тем, что Васенька поджигает дом Макарской, где в этот момент происходит её свидание с Сильвой, а Бусыгин открывается Нине и Сарафанову. Даже узнав правду, Сарафанов отказывается видеть в Бусыгине чужого человека. Вновь обретённое духовное родство оттесняет на второй план родство физическое, основанное лишь на факте рождения и не подкреплённое бескорыстной душевной приязнью.

Как и любая другая вампиловская пьеса, «Старший сын» имеет довольно запутанную творческую историю, не сводящуюся к заменам одного варианта другим и не подчиняющуюся схеме: «Было хуже – стало лучше». Конечно, большинство изменений и поправок, вносившихся автором в ходе работы над произведением, исходило от него самого. Но были среди них и такие, которые диктовались борьбой с придирками литературных чиновников, желанием обойти цензурные препятствия.

Если не брать в расчёт «эмбриональные» претексты «Старшего сына», сохранившиеся в виде черновых набросков и конспективных заметок («Добрый вечер, папа!», «Мир в доме Сарафанова») и датируемые примерно концом 1963 – началом 1964 года, то история этой пьесы сводится к четырём редакциям, причём первые три имеют собственные, отличные от канонического названия. Начальная редакция – «Женихи. Несколько сцен уличных и семейных и пожар в заключение» – была завершена Вампиловым ближе к середине 1965 года. За ней последовали две версии «Нравоучения с гитарой», первая из которых стала «донором» для публикации отрывка в иркутской газете «Советская молодёжь» (14 ноября 1965 года), а вторая была предложена Иркутскому театру юного зрителя, который, впрочем, от постановки отказался. Потом пришёл черёд «Предместья», законченного весной 1966 года и напечатанного впоследствии в альманахе «Ангара» (1968, № 2). Лишь на рубеже 1968 и 1969 гг. Вампилов создаёт редакцию, получившую привычное сегодня название – «Старший сын». Эта редакция претерпевала изменения, «по объёму незначительные, но весьма существенные по смыслу», как отмечал сам Вампилов, и до премьеры пьесы в Иркутском драматическом театре (18 ноября 1969 года), и до её выхода в издательстве «Искусство» (1970). После 1970 года Вампилов только один раз корректировал текст «Старшего сына» – для рабочего экземпляра Московского театра им. М.Н. Ермоловой, который дал премьерный спектакль по этой пьесе 3 ноября 1972 года, то есть уже тогда, когда Вампилова не стало. «Ермоловский» вариант перекочевал в «Избранное» (1975) и на долгое время приобрёл значение канонического текста. Такой подход подвергли ревизии составители «Драматургического наследия» (Иркутск, 2002), уверенные, что «отражающим подлинную авторскую волю» надо считать издание 1970 года (правку «ермоловского» варианта они расценивают как навязанную Вампилову извне, а значит, заслуживающую устранения).

Не вдаваясь подробно в разночтения редакций «Старшего сына», укажем на несколько принципиальных или бросающихся в глаза отличий.

«Тюзовская» версия «Нравоучения с гитарой» любопытна тем, что действие в ней, вопреки привычному иркутско-сибирскому колориту вампиловской драматургии, разворачивается на Украине. Правда, конкретные и узнаваемые приметы тогдашней УССР в пьесе отсутствуют. «Украинизация» действия носит формальный характер и достигается за счёт одной-единственной фразы, которую произносит Сильва, поддерживая отказ Бусыгина остаться в доме Сарафанова хотя бы на неделю: «В Киеве нас тоже ждут экзамены. Как это ни печально». Можно, конечно, допустить, что выдающие себя за студентов Бусыгин и Сильва заехали к Сарафанову налегке и без вещей не потому, что были не очень-то далеко от него, а потому, что любят, не обременяя себя поклажей, пересекать на поезде Советский Союз из конца в конец, высаживаясь там, где им это заблагорассудится. Но такое предположение сразу бы минимизировало достоверность розыгрыша, затеянного двумя шалопаями, желающими поначалу лишь скоротать ночь в тёплом жилище. Киев, а не какой-то другой город, называется Сильвой, скорее всего, именно потому, что он находится в пределах бытового кругозора Сарафанова: и не совсем рядом, и не очень-то далеко. В пользу украинского хронотопа «тюзовского» варианта «Нравоучения с гитарой» говорит и топонимика пьесы, как бы нанизанная на маршрут Киев – Чернигов – Гомель (Гомель – белорусский город, но от Чернигова его отделяют всего сто одиннадцать километров).

Чем объяснить этот белорусско-малороссийский «уклон», довольно странный для иркутского драматурга? Ответ кроется в деталях биографии Вампилова, конкретно – в его отношениях с Галиной Люкшиной, о которых читатель уже осведомлён. Напомним, что после окончания Высших журналистских курсов в Москве влюблённые оказались разлучены: весной 1962 года Вампилова отправили на практику в Минск, а Люкшину – в Киев. Уже в майские праздники Вампилов сумел выбраться в столицу УССР, где провёл целую неделю. «Саша уехал, – вспоминала Люкшина в начале 2000-х, – но мы спланировали нашу следующую встречу – в Чернигове. Я возьму командировку в Чернигов, а он из своей газеты – в Гомель, откуда до Чернигова рукой подать. В нашей жизни опять было несколько счастливых дней. Мы бродили по городу, купались в Десне. Не заметили, как пробежали и эти дни. Уезжал Саша в жаркий майский полдень. Автобусом до Гомеля, потом в Минск. Мы прибежали на автостанцию за несколько минут до отправления. Пассажиры уже сидели на местах. Саша показал водителю билет и вернулся ко мне. Я не могла сдержать слёз. Это, очевидно, и тронуло пассажиров. Они терпеливо ждали, пока Саша успокаивал меня. Потом поцеловал и вскочил на подножку. Автобус тронулся, подняв клубы пыли. Я осталась на улице одна. Потом в пьесе „Старший сын“ устами Сарафанова он вспомнит эту страничку нашей жизни и горько признается: „Нас перевели тогда в Гомель, она осталась в Чернигове, одна, на пыльной улице… Да-да. Совсем одна“».

В «Нравоучении с гитарой», текст которого вряд ли был известен Люкшиной, лирические излияния Сарафанова более эмоциональны, видимо, потому, что воспоминания Вампилова о недавнем романе ещё не успели остыть: «Чернигов… Весна… Каштаны… <…> Да,