Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев

– Давай заскочим ко мне на минутку? У меня полно гостей – посмотришь, как я живу, а я похвастаюсь сыном!

– Нет, я не могу.

– Можешь! Если захочешь – сможешь!

– Нет… Я не могу. В другой раз…

– Да другого такого раза не будет! Сегодня я именинник, сегодня мой день. А хочешь, я договорюсь с вашим обкомом? Кто там у вас – Зимин? (Башкирцев звонит из машины.) Алло! Крымский обком, Зимина! Нет, квартиру.

И ещё через минуту.

Уже остановившись у дома на набережной.

– Покажи-ка мне твой билет? Недействителен.

– Действуешь с позиции силы?

– Именно! Полетите моим самолётом.

– У тебя даже свой самолёт?..

– Представь себе…

– Ты что – шахиншах?..

– Да… Примерно.

И ещё…

Уже в квартире.

– Я не знала, что всё это – ты…

– Всё, что я делал и делаю, связано с обороной страны. Этим я занимаюсь, в общем-то, главным образом. Ну и ещё, как видишь, спутники, космические корабли, прочее, прочее и прочее…

«Ну и ещё, как видишь».

Так, по-простому.

Королёв в жизни был невыносим. Едок и безжалостен, правда, и сердце у него было – все признают.

И был он величайшим пассионарием. Глушко и Мишин – нет.

При Королёве не погиб ни один космонавт. Потому что Королёв, именно как ГЛАВНЫЙ КОНСТРУКТОР, не допускал неподготовленных пусков, умел противостоять любому звонку из Москвы и не боялся ни с кем говорить и спорить.

Глушко и Мишин боялись, и у них не было идеи. ИДЕИ. Точка. Королёв же, воспитанный Циолковским и Цандером, знай себе твердил одно после каждого неудачного запуска: «Мне нужен космос! Понимаете вы, космос! А потом уже всё остальное! Потому что всё остальное приложится!»

А ещё говорят, был он мрачным циником, любившим повторять: «Хлопнут без некролога, и дело с концом».

Зато первый отряд, всех космонавтов, любил, как своих сыновей. А так-то в жизни у него дочка была, Наташа. Ей уже хорошо за восемьдесят. Она большой врач, учёный, профессор Сеченовской академии.

Разговор про музыку получился странный, да?

Храбровицкому – это по легенде, а ведь и вся жизнь наша и есть легенда – Петров сказал после премьеры: «Такой центр управления полётом показал, а этикетки на „Боржоми“ – вкривь и вкось. Прям на столе у Главного Конструктора». Храбровицкий в ответ улыбнулся.

Кто жил в то время, тот помнит – ракеты уходили на заданную орбиту, а этикетки на минералке и лимонаде, да, были приклеены вкривь и вкось.

Так нам что надо, сестрицы и братцы?

«Ровные этикетки»?

«На заданную орбиту»?

Всё сразу не бывает. Впереди дух. За ним материя. Королёв в космосе – как Тито в социализме.

Но нельзя нам страшиться даже самых страшных потерь.

И чёрт с ними, с этикетками.

И напоследок.

В эпизоде после успешного запуска первого советского спутника Наташа говорит Башкирцеву (Королёву): «Работа – твоя великая радость. Твой крестный путь…»

К сказанному мне добавить нечего.

Сценарист превзошёл себя. Мы навечно влюблены в его неистовых героев. Композитор открыл двери в небо. Мы загораемся внутри, точно ракетный двигатель, стоит услышать первые ноты увертюры.

Что с нами не так теперь?

Или всё с нами так и нужно время?

– Минутная готовность.

– Ключ на старт.

– Протяжка один.

– Продувка.

– Ключ на дренаж.

– Протяжка два.

– Зажигание.

– Предварительная.

– Промежуточная.

– Главная.

– Подъём!

– Поехали!

Нам бы, нам бы, нам бы..

Оказаться там, «в глухом застое» (не в прямом смысле – дочитайте, имейте терпение), где по меткому выражению родственника «дорогого Леонида Ильича», «построено было столько, что вам за двадцать лет этого даже не покрасить». И тут великая доля горькой истины не только наличествует, но и даже не может быть оспорена.

Четырнадцатого октября 1964-го вся власть в Стране Советов перешла в руки Брежнева. Началась новая восемнадцатилетняя эпоха, главенствующим символом которой, пожалуй, можно назвать гуманизм. А ещё, и по-прежнему – «Всё лучшее – детям!». Как-то умели истинные ленинцы делать дела великие, не забывая о малых мира сего. О тех, кто вырастет и примет на себя свод небесный: Красной Империи потребны были атланты, пигмеями Красная Империя интересовалась мало. Разве что в антропологических целях.

Все эти поцелуйчики на трибунах съездов, на линейках пионерии, на заводах и фабриках строительства социализма как прообраза коммунизма – они как раз оттуда, из гуманизма. Этот гуманизм и некоторые сограждане, и почти все внешние «партнёры» ошибочно принимали за некоторую беззубость. Принимали плавное выживание из ума гвардии тех, кто штурмовал недосягаемое: «Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять!»

Брежнев – это время разумного принятия существующего положения дел. И с оглядкой на то, что лучшее – всегда и неизменно враг хорошего. Лучшее тому подтверждение – не вполне точная цитата, которую приписывали Генсеку: «Берлинскую стену разрушить? Да никогда! Такое начнётся! Всё, что в подполье сидит, всплывёт, весь наш цех (теневики) о себе заявит!.. Её не то что разрушать, её охранять, как святыню, надо! Да что вы, какие реформы! Я чихнуть даже боюсь громко. Не дай бог камушек покатится, а за ним – лавина. Наши люди не знают… что такое капиталистические отношения. Экономические свободы повлекут за собой хаос. Такое начнётся… Перережут друг друга».

Комментарии излишни.

Девяностые всё прокомментировали в полной мере.

Так вот, про атлантов. Вернее, про будущих атлантов, про детей. Рождённых под счастливой звездой. Что им в головы такое закладывали, в кашу подмешивали, что верили они в светлое и великое своё предназначение? Верили! До тех пор, пока взрослые верить не перестали…

Полезайте-ка на антресоли. Там найдется забытый чемодан с детскими пластинками «Мелодии». А может, они у вас и под рукой стоят – если не всё забыто, на чём ногами стояли, и крепко стояли.

Видите пластиночку «Робин Гуд»? Во-о-от! Это очень хорошая и правильная пластиночка. Потрудитесь уж, послушайте. Не на виниле, так в интернете, там она имеется.

В деревне парень был рожден,

Но день, когда родился он,

В календари не занесен.

Кому был нужен Робин?

Девчонкам – бог его прости! —

Уснуть не даст он взаперти,

Но знать не будет двадцати

Других пороков Робин.

Как оно вам? Весь спектакль построен на стихах великого Бёрнса – поэта Шотландии, в переводе великого нашего Маршака