Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев

Работал, преподавал, писал музыку.

Был крупным пушкинистом-любителем (не как Лотман – тот академически), по духу и по внутренней сопричастности пушкинской поэзии.

Любил Маяковского и хорошо понимал, о чём тот кричал нам в самое ухо, а слышали мы не всегда.

Петров написал музыку к балетам «Станционный смотритель», «Пушкин. Размышления о поэте» и оперу-феерию «Маяковский начинается». И оперу «Пётр Первый». Разносторонний был человек.

Про пионеров не забывал – «Пионерская сюита», «Поэма о пионерке» на стихи Багрицкого для меццо-сопрано и симфонического оркестра.

Кто из нас слышал? А послушать стоит. Но и это не главное.

Главное было заключено в двух важнейших моментах биографии Андрея Петрова: он был великим мелодистом – как Бог пальцем показал – и великим тружеником. Умел слушать и слышать. Без закидонов относительно собственного величия.

Вот, к примеру, очень показательная история. Георгий Данелия хотел, чтобы именно Петров взялся за музыку к «Осеннему марафону». При этом Данелия задачу формулировал так: «Музыка в принципе и не нужна. Зачем этому фильму музыка? Пусть будет что-то вроде метронома. Бессмысленно прожитое героем время пусть отсчитывает».

А теперь вспомните мелодию.

Она и есть тот самый метроном. Ничего лишнего. Ни единой ноты.

В этом весь Андрей Петров.

Он умел. Очень хорошо умел. Про гениев и злодеев. Про великих наших, которые и составляют «наше всё». Про нас с вами, про самых обычных людей с мелочными и возвышенными до скрежета зубовного страстями.

Так ведь? День – как коробочки с плюшкиными, день – воины духа.

Таков род людской. Чем его переделать?

Как его – переделать?

А начал я со Дня космонавтики, и не просто так. Когда Петрова пригласил в качестве композитора на свой фильм «Укрощение огня» Даниил Храбровицкий, Петров масштаб задачи уже понимал.

Храбровицкий был сценаристом ленты «Девять дней одного года» и какими-то немыслимыми правдами и неправдами добился разрешения на съёмку двухсерийного фильма о ракетно-ядерном щите СССР.

Вернее – о космосе, но мы же понимаем.

Тема эта была абсолютно секретной. Настоящие имена и фамилии конструкторов народ Страны Советов узнавал только во дни государственных похорон. Снять фильм обо всех тех, кто ракетно-ядерный щит создавал, и притом никого не подсветить, было делом трудным, почти невозможным.

Храбровицкий многократно встречался с Устиновым, с Глушко, с Мишиным, с Чертком. А уж Каманин от него просто не знал куда деться. Казалось бы, а что так? Не разрешать, и всё тут. Государственная тайна! Что неясного?!

Но…

Было несколько по-настоящему значимых «но».

В 1966-м мы потеряли Королёва.

В 1967-м – Комарова.

В 1968-м – Гагарина.

Надо было что-то, хоть что-то об этом сказать.

Угнетал информационный вакуум, невозможность связать из обрывков сплетен и слухов целостную картину.

Мы тогда космосом болели – зло и отчаянно. Мы хотели на Марс, мы рвались на Венеру.

Луна была для нас делом решённым, но…

В 1969-м американцы высадились – или не высадились – на Луне первыми.

Терпеть такое было просто невозможно, да оно и не ложилось в общую логику, в последовательность наших космических шагов.

Не ложилось, это правда.

Потому что…

Потому что необычайно велика роль личности в истории, кто бы и как бы это ни отрицал. Смерть Королёва нас обрушила. Это был настолько страшный и всесокрушающий удар, что оправиться от него мы по большому счёту так и не смогли.

Храбровицкий это чувствовал. Он вообще был человеком про «чувствовать».

Гляньте – это же он после «Укрощения огня» снимет «Повесть о человеческом сердце» (кардиохирурги – ангелы небесные на земле) и «Поэму о крыльях» о Туполеве и Сикорском.

Ещё в 1968-м, после гибели Гагарина, Храбровицкий решил создать легенду, величественный эпос о советском человеке, шагнувшем в небо.

О советском человеке, преодолевшем поистине библейские тяготы и лишения, прошедшем сквозь огонь, сквозь воду, сквозь твердь земную.

И шагнувшем в небо!

В 1971-м работа над фильмом уже шла.

Тридцатого июня 1971-го погиб при спуске экипаж корабля «Союз–11» – Владислав Волков, Георгий Добровольский, Виктор Пацаев.

В стране был объявлен внутренний, быть может, самый глубокий траур: по величайшей сбывшейся мечте поколения победителей – по космосу.

Он ускользал из наших рук.

Он снова становился недосягаемым и далёким.

И потому Храбровицкому некуда было отступать – да и фамилия обязывала.

Храбровицкий переделывал сценарий трижды. Он был и режиссёром, и сценаристом фильма, и вот ещё важно – на Высших сценарных курсах он был учеником Евгения Габриловича.

Когда главные люди советского космоса окончательно «достали» его вопросами относительно точности характеров героев – и это притом, что точности политические и военные оставались под жёстким табу, – он ответил:

Вы все со мной постоянно спорите потому, что знаете, как было на самом деле. Я вовсе не обязан благоговейно относиться к действительным характерам и биографиям. Герои фильма мои, а не ваши, и зритель мне поверит потому, что этих героев он полюбит. Я сознательно идеализирую людей, хочу, чтобы они такими были. Это не должны быть отлакированные идеалы, но зритель должен полюбить каждого из моих героев. Злодеев, предателей, палачей, проституток, шпионов в нашем фильме не будет. Я восхищаюсь вами всеми такими, какие вы есть, но хочу сделать вас еще лучше. В этом вижу свою задачу.

Петрову Храбровицкий сказал так: «Андрей, нужна музыка запредельная. Нужно, чтобы как на свидании с небом. Мои герои – они как факелы. Горят, освещая путь в будущее. Потому и сгорают… Надо показать, что всё вопреки. Вопреки войне. Вопреки логике обыденной жизни. Только так они смогли… Нужна такая музыка».

Петров написал именно такую.

И нет нам дела до точностей и неточностей биографий.

Все пуски – настоящие, все аварии – настоящие, и это чистая правда – снимали вживую. Храбровицкий добился на всё это денег на самом верху. И в армии, и в политбюро. И музыка в фильме – настоящая.

Может быть, и благодаря «Укрощению огня» жив в нас дух Королёва и Гагарина.

Может быть, и благодаря музыке Андрея Петрова.

А помните, какие там диалоги? Как показано торжество Королёва (в фильме он Башкирцев – категорически нельзя было использовать настоящие фамилии) над самим собой, над преодолением земного притяжения. Как он разговаривает в день полёта Гагарина, в ночь после полёта, с любимой женщиной своей, у которой от него сын. Поймите, наконец! Невозможно так говорить, руководствуясь «социальным статусом»! Это не про понты дешёвые, это про величие Красной Империи…

Нам бы вернуть его.

Нам бы упереться.

Разговор Башкирцева и Наташи. В «Чайке». С прямой правительственной связью. Говорят, Храбровицкий каждое слово буквально «на