Книга об американской поэзии - Григорий Михайлович Кружков

(Чему, признаюсь вам, не стал бы я дивиться)[34].

Стивенс в своих записных книжках: «Когда теряется вера в бога, поэзия занимает ее место искупительницы жизни».

Если Бога, возможно, и нет, то дьявол для символистов, безусловно, существует. И имя этому дьяволу – Хандра.

Я на огонь смотрю. Зевота сводит рот.

Снаружи плачет дождь и ветер дует в щели.

Играют за стеной начало ритурнели.

Как грустно жить… И жизнь так медленно течет[35].

Так писал Лафорг в одном из своих последних сонетов. А вот так подхватывает Стивенс в самом своем «лафорговском» стихотворении:

О, язва повседневности! Быть может,

Когда б зиме-сиделке удалось

Сбить жар ее, охолодив насквозь —

До самой ледяной последней дрожи…

Стихотворение называется «Человек с хронически больным горлом» («The Man Whose Pharynx Was Bad»). Напомним, что Жюль Лафорг умер от чахотки в неполные двадцать семь лет. Умер от чахотки и нищеты.

И конечно, «язва повседневности» (the malady of the quotidian) – переделка знаменитой формулы Мориса Метерлинка «тайна повседневности» (the mystery of the quotidian). Не тайна, а затяжной недуг, язва.

8. Отводок судьбы

«Человек с хронически больным горлом» – одна из немногих лирических пьес Стивенса, написанных откровенно в традициях Верлена и Лафорга. Подавляющее большинство других стихотворений осложнено каким-нибудь странным изгибом – неслыханным и «ненюханным».

При всем том Уоллес Стивенс, несомненно, романтик. Он ставит поэзию на место религии. Перед нами пример поэта с религиозным типом сознания, отвергающего традиционную религию[36]. «Исчерпанная культура» – так называет он христианство в своих записных книжках. И еще: «Важна вера, а не бог». Пафос и сострадание, как мы видели, остаются.

В чем особый изгиб стихов Стивенса? В частности, как мы наблюдали, в его отстранении от лирического героя, в изобретении различных масок. Это модернистская черта. Можно вспомнить португальца Фернандо Пессоа, придумавшего целую галерею гетеронимов, от лица которых он сочинял, испанца Антонио Мачадо, создавшего апокрифических Хуана де Майрену и Абеля Мартина, под маской которых он написал некоторые из своих лучших произведений, американца Эзру Паунда с его поэмой «Хью Селвин Моберли», Томаса Элиота с его Пруфроком и так далее. Николай Гумилев в те же годы утверждал: «Веками подготовлявшийся переход лирической поэзии в драматическую в девятнадцатом веке наконец осуществился. <…> К искусству творить стихи прибавилось искусство творить свой поэтический облик, слагающийся из суммы надевавшихся поэтом масок. Их число и разнообразие указывают на значительность поэта, их подобранность – на его совершенство[37].

Любопытно, что русские поэты-постсимволисты – Ахматова, Пастернак, Мандельштам, Цветаева, Маяковский – пошли по другому пути. Для них, наоборот, характерна тщательная разработка собственного лирического «я», доведение своей авторской индивидуальности до предела, до мгновенной узнаваемости. «Спекторский» Пастернака – не исключение, так как его герой – очевидное alter ego автора; то же можно сказать и о пьесах Цветаевой[38].

У Стивенса все иначе. Его «Комедиант на букву К», порывающийся к творческому осознанию мира Криспин – не просто alter ego самого Уоллеса Стивенса, он как бы его боковой отводок, вариант судьбы, приводящей его к спокойному обывательскому существованию в Южной Каролине – счастливым мужем и отцом четырех дочурок, «голубоглазых крошек». Смирившийся Криспин в конце концов соорудил доктрину из своего поражения. Прав ли он? Или его «ненавязчивая программа», в которой цыплят по осени считают, самообман?

Но если звуки западают, если

Сравненье лживо и Криспин лишь мелкий

Философ, начинающий хвастливо,

Кончающий тоскливо, если он,

К хандре привыкнув, притупил свой вкус

И незадачливый, неловкий, жалкий,

Раскрашивает выцветшую жизнь

Воспоминаньями мелькнувших радуг,

И борется с унылой суетой,

И копит на глоток из звучных капель,

Доказывая сам себе, что всё,

Что он доказывал, гроша не стоит, —

То нужно ли об этом горевать,

Когда рассказ наш близится к финалу?

Мы видим здесь как бы лирический эксперимент Стивенса. На развилке жизненных путей он проиграл один из вариантов судьбы – и выбрал другую дорогу.

Кстати, название поэмы «The Comedian as the Letter C» (1923), безусловно, нуждается в объяснении. Это последнее по времени написания произведение из сборника Стивенса «Фисгармония». Название трудно переводимо, потому что и по-английски смысл его неясен. Большинство попыток объяснения, встречающихся в литературе о Стивенсе, поражают своей нелепостью и неправдоподобием. Наиболее приемлемой догадкой является параллель (и в то же время оппозиция) английской буквы С и слова Sea, то есть инициала Криспина и моря, которое по-английски произносится так же. То есть здесь заявлена оппозиция человека и моря, одна из важнейших тем Стивенса. Море есть то, над чем заносчивый человеческий ум не может властвовать, то, что превосходит любые его фантазии и замыслы, ежеминутно и ежесекундно его унижая, возвращая на место вознесшееся человеческое Я. Комический герой, претендующий своим инициалом на равенство с морем, – вот каков, в этой интерпретации, смысл поэмы и ее названия. Что же было делать переводчику? Я решил поневоле отступить от буквальности и перевести название, исходя из содержания и из наиболее убедительного для меня объяснения главного конфликта поэмы. Получилось – «Плавание комедианта».

9. Dance macabre

Ирония, эксцентрика Стивенса не могут скрыть от нас, как много в этих стихах тревоги, глубоко укорененного страха. Примерами могут служить большинство из его пьес, названных «случаями» или «анекдотами», но не только они. Перелистаем «Фисгармонию» под этим углом.

Вот «огненный кот», пугающий стадо бизонов, снова и снова сворачивающих от него в сторону – «так был страшен огненный кот» («Анекдот с бизонами»). Вот девочки спасаются бегом от злого великана («Заговор против Великана»). Вот зловещие тени, летающие по стенам комнаты от горя-щего камина: «Страшно стало. И во тьме раздался крик павлиний» («Доминация черных тонов»). Вот «сумрачный рав-вин, изучивший природу человека и пришедший к выводу, что «люди – мясо в мясорубке дней» («Le Monocle de Mon Oncle»). Вот цивильно одетый человек лицом к лицу с бешеной яростью океана («Женевский доктор»). Вот женщина, плачущая оттого, что воображение покидает ее, фантазия складывает крыла, «и тогда к тебе подступает смерть» («Еще одна плачущая»). Вот голландский идальго, для которого поражением закончилась битва с непобедимым солнцем («Несчастья Дона Йоста»). Вот «Павлиний князь», встречающий ночью страшного берсерка, ставящего западни и капканы на людей («Анекдот с Павлиньим князем»). Вот ленивый герой («жертва дивана»), спасающийся от коварного, всюду его