Измена. Не умирают от любви - Светлана Калинникова

большой проблемой. Я предложил тебе после окончания института работать в моей фирме, а ты отказалась. Ты решила начать свою карьеру так, как видела сама. А вот Вадим был послушен, и стал сотрудником прокуратуры, потому что у меня были связи и в общем-то, было полезно для семьи. И Галина в свое время потупила так, как сказал я.

Как только у меня появилась финансовая стабильность, я велел ей уйти с работы и заниматься домом и сыном. Я видел в этом престиж и собственное удовлетворение оттого, что сын простого работяги может обеспечить семью не просто всем необходимым, но и приблизиться к тому, что может считаться в нашем городе роскошью. Понимаешь, даже в моей мягкой и очень неконфликтной жене зажгла огонек гордости за неповиновение. Знаю, что она мечтала о карьере, но самостоятельная женщина — большое неудобство в семье. Женщину, которая зависима от тебя как от хозяина, намного проще убедить в важных для тебя вещах.

— Держать в повиновении?

— Разве я держал в повиновении Галину? Совсем нет. Я всегда направлял, рекомендовал, убеждал: безо всяких затруднений. На тебя мое влияние никак не распространялось. Поначалу Вадим как мог уводил тебя от моих советов, притом что и ты аккуратно и деликатно дала понять, что в моем участии в воспитании внука не нуждаешься.

— Ну да, в нем нет «ахтырского» стержня, — хмыкнула я. — А в чем он, кстати, заключается?

— Твердость, способность идти вопреки.

— Так ведь и у Юры есть эти качества, — мне стало обидно, что за моим мальчиком не признают очевидные достоинства.

— Есть, — кивнул свекор, — но ничего не поправить, мое отношение к нему всегда будет … с оглядкой, подозрением, что ли.

— Может, все дело в том, что он мой сын? Ребенок от нежеланной невестки?

— Да он твой во всем! Однажды я съязвил по твоему поводу, назвав «мадам юристкой» по незначительным спорам. А мальчишка мне сказал: «Ты обижаешь маму. Мама — грамотный юрист, я не раз об этом слышал, но она никогда не рассказывает об этом. А вот папа хвастливый!» Десятилетний ребенок не признавал меня как главного человека в семье.

— Самой собой, главные люди для ребенка — родители, бабушка и дедушка очень важны, но для ребенка они — мама и папа его родителей. Господи, маленький мальчик заступился за маму, о которой вы говорили с пренебрежением, и вы сразу определили его в нелюбимые внуки!

— Ты сама заметила, Полина, что, прежде всего, он твой сын – вот в чем вся неприятность!

— Такой бред, такой снобизм, что слушать невозможно! – возмутилась я. – Зря на этот разговор согласилась. Думаю, нам обоим пора домой. К себе и к нелюбимому внуку не приглашаю.

— Я и не собирался! – зло ухмыльнулся он. – Поэтому напрасно ты пыталась через мою жену «отжать» себе «южную» квартиру. С тебя достаточно и того, что ты получишь по решению суда. Ничего лишнего: остальное заработаешь как грамотный юрист. А уж после того, как ты унизила всех нас на юбилее Галины, к которой очень привязана, так на что можно вообще рассчитывать?

— Про измену сыночка знали, естественно?

— Молодая кровь будоражит! – зубоскалил он. – Галина тоже знала. И потом, девочка скромная, очень гибкая, как глина в руках моего опытного сына. Но жена осуждала, а я делал вид, что не вмешиваюсь в дела Вадима. У Веры Антоновой нет твоей деликатности и хитрости, но есть большое почтение перед родителями Вадима.

Наступила пора избавиться от нравоучительного тона, еще более отвратительного, чем наставительный тон моей матери. На мне и Юрке этот псевдопатриарх семейства Ахтырских поставил крест, образно говоря. Долой дипломатичность!

— Хотела бы пожелать хорошего вечера и сказать вам до свидания, но желания такого нет!

Я развернулась, чтобы пойти домой, но вслед мне был брошен такой вызов, на который я не могла не ответить.

— Кстати, матери своей передай, что даже то, что она выступит на стороне моего сына в суде, никак не поможет снова стать моей любовницей! Старовата уже для таких игр.

Я даже пошевелиться не могла: остановилась, как каменная статуя. Какую мерзость еще он способен выдумать?

— Твоя мать своей карьерой во многом обязана мне. Не быть ей завучем, если бы не моя помощь. Она-то, конечно, видела себя директором. Только я устал от нашей короткой, иногда даже приятной связи.

Мерзавец смеялся мне в спину. Горько, очень горько. Но я поверила ему. Необъяснимо, почему, однако, поверила.

— Поэтому она так легко согласилась подыграть моему сыну в разводе с тобой.

Вот и вылетела еще одна парфянская стрела мне в спину от Ахтырского-старшего.

«Нет уж, пусть убивает в лоб, а не в затылок, — подумала я. — Истина бывает намного опаснее, чем можешь себе представить». Я развернулась и посмотрела свекру в глаза.

— Даже если и так, моя мать всего лишь ошиблась, приняв вас за порядочного человека. Только с вами этот вопрос я обсуждать не стану. Надеюсь, с вами больше не увидимся.

— И не обращайся к Галине, она не пойдет против семьи: никакой квартиры в Геленджике или еще каких-то поблажек не будет!

Я обернулась и прочертила рукой в воздухе знак молнии:

— Разрази тебя гром!

Почти сразу в небе появилась молния, и чуть позже послышался раскат грома. Ахтырский старший вздрогнул и с ненавистью посмотрел на меня.

Молния снова сверкнула, она спустилась ниже третьего этажа. Гром беспощадно громыхнул почти рядом. Николай Сергеевич не отрывал от меня взгляда:

— Ну, убей меня, — тихо сказал он. — А кому Юрка будет нужен?

В третий раз молния пролетела стрелой мимо него.

— Исчезни! — велела я ей. — Теперь вы понимаете, что живете по моему разрешению?

Свекор выдержал паузу и на прощание ядовито заметил:

— Недооценил я ведьму.

С мыслями я собралась только дома: не помня, как поздоровалась с Юркой, как разулась и надела домашнее платье. Мать ответила сразу:

— Слушаю!

— Это ты послушай! — прикрикнула я. — Твой любовник Николай Ахтырский только что смеялся надо мной, как над дурочкой, верящей в сказку о счастливом браке родителей. И мне жутко интересно, что скажешь ты?

— Это не твое дело, — не стала отрицать мама. Тот же ледяной тон, та же интонация человека, стоящего за учительским столом.

— Отец знал? — мой голос дрогнул.