Любовь на финишной прямой - Missis Stranger

Дальше шло видео момент, когда болид слетел с трассы, фото Стаса после аварии, сделанное кем-то, и её собственная фотография, как она в отчаянии цепляется за носилки.

Она пролистывала дальше. Комментарии уже насчитывали тысячи:

«Вот это преподавательница! Учит этике, а сама…»

«Студент чуть не погиб из-за неё!»

«Уволить немедленно! Позор!»

«А она ничего так выглядит…»

Она напечатала Диме в ответ:

«Приезжай. Адрес ты знаешь».

Лера отложила телефон и встала. Ноги были ватными. Она прошла на кухню, щелкнула чайник и побрела в ванну. Нужно было умыться и хоть немного привести себя в порядок перед непростым разговором.

Она стояла под струями прохладной воды, но холод не смывал липкого чувства паники. Капли стекали по лицу, смешиваясь с чем-то, что она сначала приняла за воду, а потом поняла — это слёзы. Она крепко зажмурилась, будто так можно было стереть из памяти всё, что только что прочитала.

Когда Лера выключила воду и потянулась за полотенцем, в зеркале напротив отразилась женщина с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Она не узнавала себя.

Чайник щёлкнул, оповещая, что вода вскипела, но Лера не спешила возвращаться на кухню. Вместо этого она прошла в спальню и взяла чистый лист бумаги и ручку.

Телефон на тумбочке снова тихо вибрировал, но она не подходила. Не хотела видеть новые сообщения, новые «сочувствия» или обвинения.

Не сомневаясь ни мгновения, она вывела ровным аккуратным почерком:

«Прошу уволить меня по собственному желанию». Поставила дату и подпись.

Вот и всё.

Пальцы слегка дрожали, и она сжала их в кулак, чтобы унять эту мелкую, унизительную дрожь.

Лера отложила ручку и на секунду замерла, глядя на листок, будто он мог вдруг переписать сам себя, сделать написанное не таким окончательным.

«Это правильно, — повторяла она про себя, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг. — Пока всё не зашло дальше, лучше уйти самой. Сохранить хоть каплю достоинства».

Она не хотела никому ничего объяснять, доказывать, оправдываться. Лера вдруг осознала, насколько на самом деле сейчас ей плевать на общественное мнение, над которым она когда-то так тряслась. Пусть думают что хотят. Ведь правда была совсем не такой, какой её выставили в статье.

На кухне она всё-таки налила кипяток в чашку, но чай остался нетронутым — остывал, пока Лера бесцельно водила пальцем по краю фарфора.

Мысли метались, цепляясь за обрывки воспоминаний: как Стас впервые пришёл к ней на лекцию, весь в ссадинах после гонки, но с упрямым огнём в глазах; как потом он стал задерживаться после пар, задавать вопросы не по программе — о справедливости, о цене риска, о том, можно ли быть свободным, не разрушая всё вокруг.

Ему хотелось спорить. До хрипоты, до сбитых костяшек: «А если справедливость — это не про правила, а про то, чтобы не дать сломать слабого?»

Лера пыталась возвращать его к учебникам, к Канту, к Аристотелю, но он каждый раз уводил разговор туда, где философия сталкивалась с асфальтом, с рёвом мотора, с чужой жестокостью.

Просто два человека, которые по разные стороны баррикад пытались понять друг друга.

Но они из этого выстроили целую грязную историю. Из её страха, из его упрямства, из пары фотографий, вырванных из контекста, сделали дешёвый сюжет для жёлтой прессы.

То, что на самом деле происходило между ними, было гораздо большим, чем то, о чём кричали заголовки.

Лера резко отодвинула чашку — чай расплескался по блюдцу, тёмные капли поползли к краю. Невыносимо было сидеть и ждать, пока мир сам себя переварит и выплюнет её, как что-то лишнее.

В коридоре раздался резкий звук — дверной звонок. Лера вздрогнула, будто её поймали за чем-то запретным.

Она прошла к двери, на мгновение прислонилась лбом к холодному дереву, собираясь с силами. Потом глубоко вдохнула и повернула замок.

38.

Открыв дверь, Лера увидела Диму. Он стоял промокший, с тёмными прядями, прилипшими ко лбу. Обычно собранный и опрятный, сейчас он выглядел небрежно. Словно одевался впопыхах и накинул первое, что попалось под руку.

— Лер, что происходит? — спросил он с тревогой, вглядываясь в её лицо.

Она молча отступила, пропуская его внутрь, и закрыла дверь, отрезая шум улицы, комментарии, заголовки и весь этот чужой, жестокий мир, который сегодня решил, что знает её лучше, чем она сама.

Дима вошёл в квартиру, снял мокрую куртку и снова посмотрел на неё:

— Как ты вообще умудрилась вляпаться во всё это?

— Проходи на кухню, — устало произнесла она, — я наведу кофе.

Мужчина прошёл за ней, оставляя на полу тёмные капли воды, и сел на стул, будто ноги уже не держали. Он провёл ладонью по мокрым волосам, стряхивая капли, и снова посмотрел на Леру. В его взгляде читалась не просто тревога, а какая-то отчаянная попытка понять.

Лера поставила турку на плиту. Движения были размеренными, механическими, будто если делать всё по порядку, всё снова встанет на свои места.

— Ты хоть понимаешь, что все с ума сходят? — тихо, но настойчиво спросил Дима, не сводя с неё глаз. — Я тебе звонил несколько раз. И эти новости…

Лера на мгновение замерла, рука так и повисла над банкой с кофе. Она глубоко вдохнула, будто собиралась нырнуть в ледяную воду, и наконец тихо ответила:

— Понимаю. Я просто… не могла ни с кем говорить. Ни слова. Казалось, если открою рот, всё хлынет наружу, и я уже не соберу себя обратно.

Дима нахмурился:

— Лера, это уже не университетские сплетни. Это местные новости. Телевизионщики тоже подключились. Не отвечай на звонки, не комментируй. Я сказал, что ты на больничном. Но это ненадолго. Тебе нужно подготовиться к разговору. Они будут давить и хотят провести экстренное заседание. Я не смогу это замять так быстро.

Лера подошла, поставила перед ним чашку кофе и поцеловала его в щёку.

— Спасибо, Дим, правда спасибо.

Он опешил и смотрел на неё, ничего не понимая.

Лера улыбнулась, правда улыбка вышла горькой, вытащила из кармана сложенный листок и протянула ему.

— Ты настоящий друг, но не нужно ничего делать.

Он развернул его и пробежался глазами по тексту.

— Ты серьёзно? Готова отправить карьеру коту под хвост ради какого-то пацана? Дай мне немного времени, я всё улажу.

Лера перевела взгляд на окно.

Дождь, начавшийся ещё утром, теперь хлестал