Погребённый Князь - Евгений Ключников

долгим дежурством. Рядом стояли прочие бывшие слуги: мальчишка-псарь Терен с застывшим на лице недоумением, двое казнённых караульных, вытянувшихся в некое подобие строевой стойки, и мальчишка с кухни, с деревянной табличкой на груди — “пособник изменника”, - которую никто так и не удосужился снять.

Когда Северин вошёл во двор, мертвецы, все как один, повернули к нему головы. Они не кланялись и не произносили слов приветствия. Да они и не могли бы, если бы даже захотели. Они просто узнали хозяина, как узнаёт старый пёс запах давно уехавшего владельца.

— Хвала стойким стражам Дорнхольда, — коротко бросил Северин.

Брам хрипло выдохнул, и из его мёртвого горла вырвался сухой, сиплый голос:

— Ворота… закрыты… милорд.

Северин на мгновение задержал взгляд на его переломанной шее. Белая Бездна забрала душу Брама целиком, без остатка, как забирала все прочие. Но тело всё ещё помнило свои навыки. Руки всё ещё помнили тяжесть копья. И этого, как ни странно, было достаточно.

Но только пока.

В главной зале Дорнхольда царил густой полумрак. Ставни оставались закрытыми, но солнечные лучи всё же ухитрялись пробиваться внутрь тонкими золотыми клинками, безжалостно разрезая застоявшийся воздух, пыль и пространство на широкие тёмные полосы. По полу чернели длинные, извилистые следы недавнего пожара. Сгоревшие гобелены свисали со стен клочьями, точно содранная заживо кожа некогда живого дома. Родовой трон Дорнов уцелел чудом, но спинка его закоптилась дочерна, а на правом подлокотнике застыл глубокий след чужого молота: храмовники пытались сбить фамильную резьбу, оскаленного волка, но не успели закончить начатое.

У самого трона молча стояли дети и юноши из бывшей часовни.

Разумеется, не все — часть покинула замок ещё в ту самую ночь, часть пряталась в пажеском крыле, страшась даже мёртвых слуг, которые исправно приносили им воду и хлеб. Но несколько старших мальчиков остались в зале и терпеливо ждали. Ждали Северина так, как прежде, должно быть, ждали храмового жреца перед службой: со смесью неподдельного ужаса, тайного восторга и той жадной, зияющей пустотой во взгляде, что появляется у человека лишь тогда, когда прежняя вера уже безвозвратно умерла, а новая ещё не обрела отчётливых очертаний.

Один из юношей набрался смелости и шагнул вперёд.

— Милорд… часовня очищена от полотен Бездны. Чаши вынесли во двор. Белый круг сбит со стены, — он говорил урывками, будто сомневаясь, всё ли делает правильно.

Северин остановился перед ним, разглядывая внимательно. Юноша оказался худым, темноволосым, лет примерно шестнадцати. На рукаве его серой рубахи всё ещё виднелся выцветший след от храмовой нашивки — саму нашивку он, судя по всему, оторвал наспех, второпях, оставив на ткани неопрятный белёсый прямоугольник.

— Как тебя зовут, мальчик? — спросил Северин.

— Рейн, милорд.

— Ты молился Бездне, Рейн?

Юноша судорожно сглотнул, прежде чем ответить.

— Да.

— А что теперь?

— Я видел своими глазами, я… Я убедился, что в этом нет смысла. Вы показали мне, нам, что Бездны нет, ведь она не отвечает.

Северин невесело усмехнулся.

— Не путай молчание с отсутствием, мальчик. Бездна отвечает всегда, без единого исключения. Просто ответ её — это неутоляемый голод, и ничего более. Ты кормишь ей души, а в ответ она желает больше, и так по кругу.

Он прошёл мимо, направляясь к трону, но садиться на него не стал. Нарушитель Цикла привычно висел у пояса. С тех самых пор, как клинок покинул площадь Мёртвого Колокола, он не умолкал ни на единый час. В нём накопилось одновременно много голосов и вместе с тем слишком мало для обретения истинной, сокрушительной силы. Палачи, жрецы, стражи, храмовники — каждый по-своему кричал, спорил, молился, изрыгал проклятия. Порой это превращалось в едва слышный шёпот. Порой — в оглушительную стену звука. Северин молча положил ладонь на рукоять. Голоса не смолкли окончательно, но заметно поутихли — точно псы, которым лишь показали плеть, ещё не пустив её в ход.

— Где Альрик? — спросил он.

Рейн опустил взгляд в каменные плиты пола.

— В северной башне. Дверь заперта на засов. С ним там и старший жрец. Мы слушали тайком, они говорят, будто ждут Варенция.

— Занятно, у нас общие цели, — Северин расхохотался.

Князь повернулся к лестнице. Юноши расступились перед ним молча, не проронив ни звука. Никто не осмелился спросить, что именно он намерен теперь предпринять. И это было хорошим знаком, ибо это значит, что они уже успели усвоить первую заповедь нового Дорнхольда: когда мёртвый князь направляется исполнять свой долг, живым не подобает вставать у него на пути.

Северин поднимался к северной башне неторопливо, никуда не спеша. Замок за эти дни успел заметно перемениться. По коридорам бесшумно двигалась мёртвая прислуга. Кухарка Марта, всё ещё с тёмной полосой от верёвки на посиневшей шее, несла пустой поднос в сторону зала, где давно уже некому было ужинать. Двое мёртвых солдат зачем-то волокли из кладовой тяжёлую бочку с водой к печам. Старый безликий трубочист методично поворачивал заслонки дымоходов один за другим. Никто из них больше не понимал истинного смысла собственных действий. Но Дорн однажды отдал приказ — и застарелая привычка обратилась для них новым, непреложным законом.

У одной из галерей Северин остановился.

Прежде здесь висели фамильные портреты князей Дорнов, писанные несколькими поколениями придворных живописцев. Теперь от них остались лишь прямоугольные пятна копоти на стене, да несколько обгоревших пустых рам. Под ними лежала небрежная куча белых храмовых полотен, снятых руками детей из бывшей часовни. Кто-то уже успел поджечь эту кучу в железной жаровне. Белая ткань горела скверно, чадила густым дымом, сворачивалась серыми обугленными языками, точно нехотя расставаясь с собственной формой.

Верхняя дверь башни была заперта на массивный железный засов. Ручка была выгнута самим Дорном в ту ночь, когда он вернулся в Дорнхольд. Северин осторожно коснулся двери пальцами. По ту сторону было тихо, но сердца всё ещё бились. Он аккуратно выгнул ручку назад так, чтобы она не лопнула и не развалилась. Князь открыл дверь и вошёл внутрь.

Внутри пахло затхлостью, потом и пролитым вином. Лицо Альрика осунулось до неузнаваемости. В глазах не было и следа сна. По его отчаянному выражению лица он понял, что всё это время братец ожидал казни, которая день за днём откладывалась по непонятным ему причинам.

Рядом, за столом, восседал старший жрец Белой Бездны. Вся эта картина напомнило князю моменты его детства: как-то раз он поймал пару ящериц, которые лениво грелись на камнях, и сунул их в коробочку. О ящерицах он благополучно забыл и вспомнил только через день. Когда коробочка отворилась, внутри странно пахло, а рептилии смотрели