Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

мертвый материал, марионеток, и тогда всё предписывать. Он сегодня предпочитает первый подход. Нижинский возражал, что он хочет живых актеров, но работать с ними так долго, чтобы они стали послушны, словно мертвый материал. Согласие между ними было невозможно, очевидно, спорили два темперамента, английский и славянский. Крэгу и Фавн не нравился потому, что фигуры в нем мертвые.

Поехал к миссис Асквит, которая пригласила меня к чаю, но отсутствовала дома. Поэтому пили чай в детской с маленьким Энтони Асквитом, очаровательным юношей десяти лет, и его другом Чарли Ретце. Дети показали мне модель аэроплана, над которой работали, очень складную и разумную. Когда я уходил, юный Асквит сказал с поклоном, очень мило: «Благодарю, что вы выслушали нас».

Париж. 24 мая 1913. Суббота

Утром переговоры с Дягилевым и Фюрстнером об Иосифе. После завтрака первое заседание с Габриелем Марксом[137] по поводу авторского участия ван де Вельде в театре. Протокол: «Заслушав господина Милона и рассмотрев чертежи, предоставленные г-ном Перре 29 января 1911 года для изучения конструкции и стоимости работ в театре Елисейских Полей, мы пришли к выводу, что план интерьера постройки в существенных чертах не претерпел изменений, за исключением модификации некоторых частей (детали которой требуют изучения), и внутренний план готовой постройки в общем отвечает плану, предоставленному г-ну Перре при его вступлении в должностные обязанности».

Днем нанес визит графине Греффюль. Она вышла с опозданием, очаровательная в темно-синей вуали, взяла розовую гвоздику из корзинки и передала мне, затем взяла еще одну и приколола к платью, приготовила чай, выбранила служанку за дурное масло и предложила мне сходить к Родену, где она должна была представить ему нового аргентинского посланника по особо важным делам. Уходя, я приблизился к окну в смежной комнате и заметил прекрасный сад, хотел сказать что-то, выглянул и вдруг услышал за спиной резкий и быстрый окрик: «Ах, нет, нет, только не это!» Я оглянулся и увидел позади себя пожилого толстого мужчину с ухоженной окладистой бородой, производившего общее впечатление чрезвычайной элегантности, как дикий зверь, тщательно расчесанный и завитой. Он торопился в соседнюю залу; графиня следовала за ним, явно пытаясь задержать, и сказала мне: «Месье, граф Греффюль. Полагаю, вы знакомы». Я ответил, что нет, и тогда она сказала мужу: «Граф Кесслер». Только тогда Греффюль обернулся, неуклюже и робко поклонился, пробормотал: «Enchanté» [очарован] – и продолжил движение с максимально возможной скоростью. Очевидно, он не заметил меня и собирался пройти мимо жены не здороваясь. Она хотела обратить его внимание на мое присутствие и, возможно, дотронулась до него рукой, а тот неправильно интерпретировал ее жест как приветствие или ласку и отмел его раздраженным возгласом: «Ах, нет, нет, только не это!»

Мы с графиней спустились к карете. Пока мы усаживались, вышел лакей: граф хочет что-то сказать госпоже графине. Она ответила очень холодно: «Скажите господину графу, что в данный момент это невозможно. Меня ждут». И села в карету. По дороге графиня говорила о бюсте леди Варвик работы Родена. Я спросил, почему Роден не сделал ее бюст. «Потому что мой муж никогда не имел ни малейшего желания делать с меня что-то. Я жена очень богатого человека, но никогда не считала его состояние своим. У меня есть дом, и пока я там буду, я буду там. Если я его когда-нибудь потеряю, то у меня ничего не останется». Я спросил, неужели не было ни одного портрета. «Нет, от меня ничего не останется. Есть фотография, очень хорошая, ее сделали прошлым летом в Брюсселе». Голос был холоден, но за ее словами дышала судьба.

Роден сегодня кажется свежее и моложе, чем при предыдущей встрече. Официальный повод: два посланника, Лене и Ларрета, расхваливавшие бюст Клемансо, беседа с Лене оживили его. У него страшный голод по официальному признанию. Он провел нам обычную экскурсию по своему дворцу[138] и пустынному, заросшему, чудному саду. В одном из уголков он отвел меня в сторону и сообщил таинственно: «Я сегодня утром поругался с Рильке. Это из-за моего бюста, который собралась лепить его жена. Все на свете хотят меня лепить. Если бы я соглашался на всё, чего ни попросят, то мне бы и пятидесяти лет не хватило бы. Я, конечно, обещал, не отрицаю, мало ли, чего ни скажешь, бывает, но это же не обещание перед нотариусом. Рильке так давил, что мне пришлось бежать. Я должен концентрироваться, работать на себя. Это последние капли, терять их я не могу».

Париж. 29 мая 1913. Четверг

Завтрак у Марка Лафарга с Майолем. Вечером премьера Весны священной. Совершенно новая хореография и музыка. Танец Нижинского так же отличается от танца Фокина, как Гоген от [Делакруа]. Совершенно новое ви´дение, нечто прежде небывалое, захватывающее, убедительное вдруг оказалось здесь, новый род дикости в не-искусстве – и в искусстве одновременно: все формы опустошены, и новые вдруг являются из хаоса. Публика – самая блестящая, какую я когда-либо видывал: аристократы, дипломаты, полусвет – с самого начала беспокойна; хихикали, свистели, острили, то тут, то там кто-то вскакивал. Стравинский, который сидел с женой позади нас, выбежал как одержимый прочь из зала минут через пять. Вдруг хорошо поставленный голос с галерки: «Эй, шлюхи из Шестнадцатого (16-й округ – элегантный мир), вы заткнетесь?» Ему ответили из ложи: «Вот кто созрел для аннексии». В это же время д’Аннунцио и Дебюсси в ложе Астрюка ввязались в перебранку с обитателями соседней ложи и кричали им в лицо: «Имбецилы!» Общая смута охватила всё. Было слышно, как Астрюк кричит: «Подождите, пока закончится, потом посвистите!» А в ответ ему вопрос из партера: «Сколько ждать?», на это Дягилев: «Пять минут». Портье позади меня кричал: «Сыграй им танго!» Мари Мюрат вступила в громкий спор с братом. Жид, Геон и вся La Nouvelle Revue française стояла фалангой у входа в ложи, криками сдерживая амфитеатр и ложи Полиньяков, Роханов, Мюратов и т. п. И над всем этим адским шумом не умолкала буря хохота и негодующего хлопанья, а музыка ярилась в оркестре, и танцоры на сцене, не сбиваясь, усердно выплясывали в доисторической манере. В конце спектакля и высший свет, и полусвет чуть не на голову встали, пока не победили бешеные аплодисменты, так что Стравинский и Нижинский должны были показаться и вновь и вновь выходить на поклоны.

Пошли к Ларю на поздний ужин, как всегда, обычной компанией, и вдобавок Фрид, Тата Голубева и графиня Зубофф. Наконец, около трех мы с Дягилевым, Нижинским, Бакстом и Кокто взяли такси и проехались по ночному городу, казавшемуся мертвым в лунном свете. Бакст нацепил свой платок на прогулочную трость и размахивал им,