Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

как флагом, мы с Кокто взобрались на крышу автомобиля, Нижинский в цилиндре и фраке молча счастливо улыбался сам себе. Брезжил рассвет, когда дикая веселая компания высадила меня у моего «Тур д’Аржан».

Париж. 31 мая 1913. Суббота

Чай у мадам Греффюль, к которой я привез Оскара Фрида. Кроме нас, были еще кронпринцесса Румынии, Эдмон Ростан, аргентинский посланник по чрезвычайным поручениям Лене и очень красивая юная княгиня Сутцо, гречанка, которую привела с собой кронпринцесса. Ростана усадили на маленьком стуле в центре чайного круга, так что он демонстрировал прекрасной Сутцо, Фриду и мне свою лысину – гладкий череп и комичный тонкий венчик локонов вокруг. Он сразу же начал описывать кронпринцессе ее дворец во всех деталях, вплоть до самых мелких и интимных, у него есть все фотографии строения и мебели, которые только существуют: «Все, все! И, смею сказать, все фотографии и самой принцессы. Да, – тихо прибавил он – все фотографии принцессы Грезы». Он сказал это томным голосом и при этом вытянул вперед маленькие ножки в белых гамашах, затем повернулся к нам с самодовольной улыбкой в расплывающихся складках лица и тусклыми глазками. Чтобы лучше разглядеть его, я обошел кругом и сел рядом с кронпринцессой. Позади него Фрид подчеркнуто разыгрывал гордость простого человека перед тронами: вздыхал, кашлял, несколько раз во время нескончаемой арии Ростана поглядывал на часы, а Греффюль оживляла беседу кронпринцессы и Ростана, который извергал из себя всё новые и новые сладости. Кронпринцесса, толстая, белокурая, простонародного склада, казалась очень довольной. Я незаметно перевел разговор на Грецию, которой Ростан не знает, и таким образом в конце концов заставил его замолчать. Вечером с Майолем в Театре Е[лисейских] П[олей] на Борисе Годунове. Впечатление широты и богатства в этом произведении искусства возникает благодаря разверзающемуся за персонажами народному контексту, из которого они выныривают и который простирается далеко за них. Рембрандт, Бах делали нечто сходное. В ложе мадам Эдвардс Нижинский и д’Аннунцио, которого я спросил, правда ли, что в четверг он назвал соседей из ложи рядом «имбецилами». Он ответил, что нет: «Это Дебюсси их назвал „кучкой имбецилов“. А я их назвал „хамами“». Австрийский посланник Щечень, владелец красивейшего дворца в Париже[139], написал Астрюку, жалуясь на то, что его назвали «хулиганом».

Париж. 1 июня 1913. Воскресенье

Ван де Вельде сказал утром, что великий герцог Веймарский недавно целых два часа просидел у него, рассматривая планы Мемориала Ницше. Он с удовольствием из спортивного интереса взял бы на себя протекторат проектом, если бы не опасения его министров из-за самого имени Ницше. Ван де Вельде считает, что на этом базисе он может примирить нас с в[еликим] г[ерцогом], если я готов принять его приглашение. Я сказал, что при любых обстоятельствах первый шаг должен сделать он. Если он пригласит меня обсудить Мемориал, не требуя, чтобы я прежде ему написал, то я приму приглашение.

Нанес визит мадам Клемансо, чтобы обсудить с графиней Греффюль ее концерты современной музыки. Там был Фрид, который должен дирижировать немецкими номерами.

Обедали у Бассиано с д’Аннунцио. У Бассиано, которая после замужества чуть располнела, но всё еще очаровательна, салон уставлен лилиями, а на обеденном столе – большая ваза с вечнозелеными розами, которые в свете свечей и в сочетании с прекрасным столовым серебром Каэтани на редкость прекрасны. Д’Аннунцио казался усталым, но проснулся, когда после обеда Бассиано завела разговор о музыкальной драме: он назвал ее «гибридной формой», с которой даже Вагнеру не удалось совладать. Музыкальные драмы Вагнера – это, по сути, «огромные симфонии». Я возразил: персонажи и ситуации тоже необходимы музыке, только слова избыточны (по крайней мере, часть слов). Д’Аннунцио: да, тогда они – «мимодрамы». Его Федра, как ее сочинил Пиццетти, – напротив, настоящая драма, в которой слово сохраняет центральное значение и музыка вырастает из стиха «как цветок, как своего рода божественная эманация, выражающая всё то, что поэт не смог выразить». Чисто вербальное понимание поэзии снова стало предметом обсуждения, когда д’Аннунцио рассказал, что четверть часа перед обедом он провел, листая словарь. Он почти каждый вечер в постели читает лексикон. Слова – материя стиха, в познании которой он никогда не может удовлетвориться. О его способе работы: он работает большей частью ночью. Для него существует огромное различие между работой дневной и ночной. Ночью его фантазия горячее, жарче горит. Но он может только ограниченное количество недель или месяцев работать по ночам, иначе физически разрушается. Поэтому в Пизанелле он сначала сочинил огненные, раскаленные сцены, поскольку хотел писать их ночами, а холодный второй акт – днем. Этот план блестяще удался. На пути домой он дал мне поручения для Рейнхардта, который хочет делать с ним Эдипа в Риме.

[Берлин.] 2. [2 июня 1913. Понедельник]

С ван де Вельде и Рожером Марксом на заседании по театральному делу. Затем ван де Вельде с [баронессой Вильмой фон] Вендельштадт и [графиней Оттонией фон] Дегенфельд, Сертом и Жаном Шл[юмберже] завтракали у меня. Шл[юмберже] поделился со мной своими театральными планами. Днем концерт у Вильмы. Много людей, Люсинжи и т. п.

Берлин. 3 июня 1913. Вторник

Поездка по Вестфалии. Везде цветущие луга в зеленых ростках ржи и пшеницы, мягко вздымающиеся линии холмов, лазурно-золотое солнце над горами и долами. Есть нечто роскошное, тяжелое, широкое, материнское в настроении, что очень отличается от внутренней грации французского ландшафта. Эту немецкость немецкого ландшафта, которая для нас овеяна столь глубокой поэзией, прекрасно ухватил Тома в картинах, необычайно сырых, но выразительных. И во всяком случае это настроение должно найти собственный стиль, как французский ландшафт нашел свой стиль в импрессионизме.

Вечером в Берлине у Йохана Винтерфельдта и его жены обедал с принцем Августом Вильгельмом, президентом полиции Яговом, маленьким Зекендорфом, Редерном, Мирбахом, Макензеном. Принц – довольно корпулентный, весьма приятный в разговоре, очень высокий юноша с амбицией прослыть современным человеком, знатоком и ценителем искусства. Он говорил со мной о Гауптмане, Штраусе, Рейнхардте, критиковал альянс Рейнхардта со Штернхеймом («нужно стремиться к тому, чтобы разорвать контакт Рейнхардта со Штернхеймом[140]»), но уступил моим уговорам. При прощании передал через меня привет Штраусу.

Берлин. 4 июня 1913. Среда

В полдень заглянул к Штраусу в «Адлон». Нет, нет, он хотел бы закончить Иосифа. Сейчас он натолкнулся на препятствие – вступление к танцу Иосифа. У него часто так бывает. Так и с Альпийской симфонией. Тогда он откладывает работу в сторону и ждет, пока не придет верное наитие: «Штука должна получиться хорошая. Недостаточно просто что-то присочинить. Я хочу точно держаться текста. И иногда не могу сойти с одного слова. Вот здесь, например, это „богоискательство“ юноши Иосифа. Это мне не близко, я