Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

репетиции со Штраусом сегодня днем и Штраус пропел Мясину хвалу. Штраус пришел поздно и в плохом настроении. Не успел Мясин сделать несколько па в пасторали, как Штраус вмешался. Он представлял не такой танец, а совсем другой, почти без движения; Мясин слишком много бегает. Внезапно Штраус снял пиджак и сам начал танцевать в жилете и рубашке, а Мясин в костюме Иосифа за ним следовал. Фокин ворчал: «Но пусть господин Штраус только смотрит на Мясина», что уж вовсе было невозможно, так как он к нему повернулся спиной. Штрауса было не отвлечь, он прошел без остановки весь танец Иосифа, с большим успехом, шагал, прыгал, летал перед Мясиным, а тот семенил за ним, как жеребенок. В конце концов Штраус заявил Мясину, что у него большой талант, но он тем не менее предпочел бы, чтобы и Нижинский тоже выучил роль и они оба выступали по очереди.

Вечером со Штольбергом пошли к русским на прощальный спектакль. Новые дополнения Фокина к Шехеразаде. Потом утешал Фокина и сказал ему, что он должен сочинять танец по своим идеям. Если он не изменит главные моменты, то мы со Штраусом оба будем довольны[149].

[Берлин.] 28 МАРТА [1914]. Суббота

Штраус подарил мне и Штольбергу билеты на свой концерт (Девятая симфония [Бетховена]). После концерта ужинали с ним, Штольбергом и Харрахом у Борхардта. Штраус показал себя яростным реакционером, но антихристианином, что не понравилось ни Штольбергу, ни Харраху.

[Берлин.] 29 МАРТА [1914]. Воскресенье

Завтрак у графини Харрах со Штольбергом и Мушем Рихтером. Потом пошел к Альфреду Геймелю.

[Берлин.] 30 МАРТА [1914]. Понедельник

Выехал из Берлина в Париж.

1914–1918

Война

[Берлин.] 1 августа 1914. Суббота

Утром ответа России на вчерашний ультиматум всё еще нет. Неопределенность тяжким, душным грузом давит на настроение. Заходил Муш Рихтер, вместе позавтракали. Он пишет Фалькенхайну[150] насчет того, чтобы пристроить меня в какой-нибудь штаб. Я встретил обер-лейтенанта Фридлендера-Фульда, который как раз вышел с заседания Рейхсбанка. Он рассказывал о диких слухах, что ходили там: будто во Франции вспыхнула революция (вызванная, видимо, убийством Жореса) и будто Россия или Франция просили еще шесть часов на размышление. Сам он, однако, был преисполнен уверенности: наше экономическое положение куда лучше, чем во Франции или Англии, где, мол, всё вверх дном. В подтверждение он привел до сих пор державшуюся в секрете меру Рейхсбанка – выдачу ссуд под залог товаров и ценных бумаг. Пока мы говорили, мимо прошла рота солдат в сопровождении толпы людей, которые пели Стражу на Рейне. Около шести вечера объявили мобилизацию. Все вздохнули с облегчением; давящая духота спала, сменившись холодной решимостью. Ночью Фридрихштрассе, Унтер-ден-Линден и площадь перед дворцом были заполнены громадной толпой, которая волнами докатывалась до деревьев, фонарных столбов и пустых постаментов от памятников полководцам. Время от времени сквозь нее проходила колонна, распевающая «Германия, Германия превыше всего» или «Стражу на Рейне» и размахивающая шляпами. Но толпа производит впечатление куда более уверенное и менее пьяное, чем вчера. Уверенность, что война неизбежна, всех укрепила.

Берлин. 4 марта 1915. Четверг

Завтракал у четы Штраусов. Был один. Штраус высказал весьма резко и запальчиво свой взгляд, что война бессмысленна, «атавизм». Что десять «тяжких преступников», таких как Грей, Делькассе, Николай Николаевич[151] и т. д., могут приказать убивать миллионы – это должно прекратиться. Принадлежит ли такой клочок земли, как Эльзас-Лотарингия, Германии или Франции, в сущности, совершенно безразлично; во всяком случае, такой спор не стоит сотен тысяч человеческих жизней. Штраус не желает признавать никаких вне- или надындивидуальных целей. Я возражал ему столь же резко, излагая собственные взгляды.

Днем у фрау Рихтер, у которой день рождения. Там были старая Дельбрюк и Лотар Шпитцемберг с супругой. Мы не виделись много лет.

Вечером с фрау Штраус [пошел] в оперу, где Штраус дирижировал Саломеей и Смертью и просветлением. Микклей Кемп пела и играла Саломею по-царски. Театр снова хорошо заполнен; много мундиров, также полевых серых. Снова странное чувство: многие должны умереть, чтобы сегодня вечером здесь в покое благоговейная публика могла наслаждаться Саломеей.

В театре встретил фрау фон Гинденбург. Она говорила очень обеспокоенно и подавленно об Италии (Герберт – советник посольства в Риме). Она обрабатывает Ягова[152], чтобы он послал принца Макса Баденского к императору Францу-Иосифу: принц – подходящий человек. Но у Ягова нет энергии; он всё говорит, что надо бы, собственно, сделать то или это, но не делает.

Берлин. 10 марта 1915. Среда

Завтракал в «Адлоне» с Гинденбургами, Боденхаузенами и Мушем Рихтером. Профессор Штейн, проходя мимо, шепнул мне, что теперь, прикрывшись австро-итальянским соглашением, мы предъявим Румынии ультиматум: пропускать наши боеприпасы в Турцию.

Вечером, после ужина, у рейхсканцлера[153]. Он вызвал меня, чтобы я доложил ему о нашем положении в Карпатах. Я сказал, что прежде всего нужны резервы; иначе нам не прорваться и Перемышль[154] падет. Он ответил, что Гинденбург тоже уже готовится к падению Перемышля, но сам нуждается в войсках, так как внезапно снова оказался перед превосходящими силами противника. Я возразил, что для нашего корпуса нужна всего одна дивизия, в крайнем случае – ландштурма, а для всей Южной армии – две немецкие дивизии; тогда мы сможем регулярно проводить ротацию войск на передовой. Бетман заметил: «Да, но где же их взять?» Он не думает, что они у нас есть. Гинденбург совершенно точно ничего не может выделить, а на Западе у нас везде и так силы на пределе. Я ответил, что не собираюсь учить Генеральный штаб, но тогда в скором времени Перемышль непременно падет, и это не только существенно ухудшит наше стратегическое положение, но и ударит по престижу Германии, ведь мы, в конце концов, пошли в Венгрию именно для деблокады Перемышля. Бетман сказал: он крайне неохотно вмешивается в военные дела, так как военные никогда не спрашивают совета у гражданских; но в этом случае всё же напишет личное письмо Фалькенхайну и передаст ему то, что услышал от меня. Позже, когда я уже уходил, он, прощаясь, повторил, что напишет Фалькенхайну сегодня же вечером.

С тех пор как я был у него в последний раз, он стал более грузным, тяжелым и усталым – усталый колосс; он несет непосильное бремя, под глазами мешки, лицо обрюзгло, это уже не тот подтянутый, почти по-юношески стройный мужчина первых лет его канцлерства. Сквозит какое-то нервное возбуждение и недовольство, проистекающие от слабости. Выдержит ли он мирные переговоры? Пугает это сочетание: Бетман, Ягов, Фалькенхайн – больной, осел и авантюрист в роли защитников империи.

Семейный круг составляли свояченица Бетмана, фройляйн Пфуль, жена Герхарда