Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

то есть две дивизии; на Западном фронте это почти ничего не значит. Я заговорил об авиации. Людендорф: возможно, весной они предпримут большое воздушное наступление; но против этого им принимаются меры. К тому же вопрос авиации – это вопрос моторов. Моторы для американских самолетов делаются в Англии, это английские моторы, а с ними мы всегда имели дело. Сейчас американское воздушное наступление было бы, правда, неприятно. Но признаков этого пока не видно. В заключение Людендорф пригласил меня вечером быть его гостем.

На вилле, которую он занимает вместе с фельдмаршалом неподалеку от «Ораниенгофа», внизу устроена столовая, где офицеры Оперативного отдела обедают с обоими великими людьми, так называемое казино фельдмаршала; «Ровно в восемь», – сказал Бартенверфер. Я пришел без двух минут восемь, приемная была заполнена офицерами, подарками и цветочными композициями. На полу среди нагроможденных цветов стоял большой глобус. Присутствовало около тридцати офицеров, все они представлялись поодиночке; кроме того, в качестве гостей – зять фельдмаршала Брокхузен и его сын, молодой гусар 4-го полка, очень светловолосый и тщедушный, с тонкой шеей и жидкой кровью, не под стать старому. Из прежних времен я знал майоров Ветцеля и Бокельберга[156]. Вошел Людендорф, а сразу за ним фельдмаршал, который перемолвился со мной парой слов о Герберте и Елене[157], а затем подошел к глобусу: он всегда хотел иметь такую штуку; тут можно хоть найти все те маленькие республики, которые объявили нам войну. Стол был накрыт в узком длинном зале, где все сидели за одним столом, не разделяясь, как в Плессе. Перед фельдмаршалом стояла ваза с красивыми орхидеями. Я сидел справа от Людендорфа, по другую сторону от меня – Ветцель, слева от Людендорфа – фельдмаршал. Подавали, что сейчас в Германии редкость, белый хлеб, довольно хороший мозельский суп, оленью ногу, два именинных торта; всё просто, но добротно и обильно, как в загородном доме. – Разговор зашел о наших пленных во Франции. Бокельберг рассказал, что один французский офицер застрелил офицера лейб-гвардии, потому что тот не хотел повторять: «Кайзер – свинья»; он слышал это от очевидца. Ветцель и Бокельберг заметили, что с нацией, которая такое допускает, вообще не следует вести переговоры. Людендорф промолчал. Фельдмаршал проворчал что-то, слов я не разобрал. Как просили в Берлине, я заговорил с Людендорфом об Аландских островах, о том, какие важные политические последствия имел бы их захват. Людендорф довольно резко оборвал меня: «Да, министерство иностранных дел настаивает, чтобы я их занял. Но может ли министерство иностранных дел гарантировать мне, что я смогу снабжать их зимой через Швецию, когда ни одно судно не сможет пройти сквозь паковый лед? Министерство Брантинга дает мало надежд на это! Так что всегда нужно стоять на почве реальности».

После еды в зимнем саду подали вино и пиво. Младшие офицеры удалились. Мы с фельдмаршалом, его сыном, Людендорфом, Ветцелем, Бокельбергом и двумя или тремя штаб-офицерами сидели на удобных плетеных стульях вокруг круглого стола. Все непринужденно беседовали. Упоминание Эльзас-Лотарингии вызвало всеобщее раздражение против эльзасцев, сильнее всего у штаб-офицеров. Здесь не дует попутный ветер для Эльзаса. Когда я сказал, что эльзасцы жалуются, что так мало их произведено у нас в офицеры, фельдмаршал возразил: «Так они же не шли! Они предпочли служить у французов. А Шойх стал офицером; он даже, кажется, получил довольно приличное повышение». Затем он спросил – кажется, очень заинтересованно, – как обстоит дело с ликвидацией французской собственности в Эльзасе. Ветцель играл с мыслью о богатом католическом князе в Страсбурге; вероятно, это было бы совсем неплохо. Украшенный орденом Pour le Mérite подполковник заметил: «Только когда эльзасские семьи будут отдавать дочерей замуж за немецких офицеров, мы будем на правильном пути; до этого мы сегодня еще далеки. Пятьдесят лет твердой руки, возможно, смогли бы это сделать». Странное ожидание! Эта оппозиция гинденбурговского штаба – серьезная вещь; преодолеть ее будет труднее, чем оппозицию самого Людендорфа, потому что он умнее. В штабе царит вполне пангерманский дух, жесткий, бескомпромиссный по отношению к Эльзас-Лотарингии. Теодора Вольфа и Фёрстера[158] здесь ненавидят больше, чем социал-демократию. Фельдмаршал рассказывал, благодушно посмеиваясь, что получил поздравление с днем рождения от Шейдемана, Эберта, Давида[159]. «Скоро придется купить себе кепи[160]». Его популярность доставляет ему радость, правда приправленную иронией. Он сидит в центре своей необъятной славы без тщеславия, с каким-то дедовским юмором, извергая его короткими фразами. Голос его звучит как хриплый гром, как у какого-нибудь старого бога грома Вотана, но с ноткой смеха в подтексте. В нем нет пафоса, но и скромности тоже нет. Он возвышается над обстоятельствами благодаря, очевидно, его дару воображения, причудливо-шаржирующего. Он видит главным образом связи, неожиданные взаимосвязи, а это, по Мередиту, «сущность комедии»[161]; он дух комедии, не трагедии, несмотря на миллион погибших. Он ступает тяжело и говорит тяжело, воздействует мощью, но в душе легок. Спрашиваешь себя, слушая его речи, кто он – значительный человек или только невероятный комок здоровых нервов и силы, своего рода боксер, гений мощной ловкости, смесь Вотана и Эйленшпигеля? Эйленшпигель, чьи веселые проделки зовутся Танненберг, Бухарест, Рига! – Людендорф по сравнению с ним гораздо более интеллектуален, это вечно деятельный ум, свежесть которого поддерживается необычайным здоровьем нервов и соков. Из этого всё еще юного изобилия жизненных сил проистекает и страстный темперамент, скрытый под гладкостью его здоровой, почти благодушной внешности и отточенными манерами обхождения. Крупный талант, несомненно, с внезапными, вероятно, умственными озарениями и находками, острым критическим умом, чтобы отсеивать из них фантастическое, и упорством, ударной силой, практической одаренностью для их осуществления. Где в этом сложном механизме скрывается необычайное, тот единственный дар, который отличает целое от всех других подобных механизмов? Острота критики, темперамент, воображение? Трудно распознать. Равным образом я ничего не знаю о характере их совместной работы с фельдмаршалом. В обществе фельдмаршал вторгается в разговор, которым Людендорф ловко управляет, вторгаясь внезапными, краткими репликами, коротко и внезапно; думаю, примерно так же бывает, когда Людендорф делает ему доклад. Штаб образует для них обоих почву и атмосферу. Это и есть сокровеннейшая клеточка мировой войны, та крошечная, мощно напряженная пружина, которая движет и упорядочивает целое.

Берлин. 18 ноября 1917. Воскресенье

Умер Роден. Он был одним из моих самых почитаемых и старейших друзей. Я всего за неделю до войны привез его обратно из Лондона в Париж. Его последние слова на Северном вокзале: «À revoir, à mercredi chez la Comtesse (Greffulhe)» («До свидания, до среды у графини (Греффюль)»). Я уже тогда знал, что не увижу его снова; в Булони мы уже получили в газетах австрийский ультиматум. На корабле