Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

он спал в кресле на палубе. Пассажиры, узнавшие его, смотрели на него с благоговением. При выходе из Дувра мы стояли, облокотившись о поручни, я спросил его, не голоден ли он. Он ответил: «Non, devant la nature je n’ai pas faim; la nature me nourrit» («Нет, перед лицом природы я не голоден; природа питает меня»). Четыре недели спустя я был в Намюре[162]. – У меня [были] Георг Гросс и Хельмут Херцфельде по поводу кинодел. У Херцфельде и Гросса новые идеи для кино, и они должны делать фильмы, на которые я выпросил у МИДа 10 000 марок. – С Дётельмозером и Ден-Шмидтом у Кюльмана по поводу эльзас-лотарингского вопроса[163], чтобы добиться разрешения на эльзасское бюро в Базеле. Кюльман сказал, что сам он считает автономию наилучшим решением. Михаэлиса тоже удалось склонить к этому мнению. С приходом Гертлинга дело обстоит, однако, уже не так просто. Мы отступили на шаг. Прусское государственное министерство единогласно против эльзасской автономии. Также другие влиятельные круги против. Мы можем учредить бюро. Но не должно складываться впечатление, что МИД через это бюро агитирует за эльзасскую автономию. Дётельмозер сказал, что, если мы поставим старых эльзасцев в бюро в Базеле, будет невозможно, чтобы они стремились к чему-то иному, кроме автономии. Кюльман с этим согласился, но повторил, что не должно выглядеть так, будто через них ведется официальная агитация за автономию. Результат: бюро должно быть учреждено, как только поступит одобрительный ответ наместника. Ден-Шмидт окончательно утвержден референтом в ведомстве по Эльзас-Лотарингии. Эльзас-Лотарингия, отставка Швандера, готовящаяся обструкция консерваторов против избирательной реформы: постепенно складывается впечатление внутриполитического застоя, потому что силы слева и справа уравновешивают друг друга, и не хватает руки, достаточно сильной, чтобы привести в движение всю эту чудовищную колесницу. – У меня завтракали Эберхард Боденхаузен и Густав Рихтер. – Днем навестил Георга Гросса в его ателье в Зюденде. Две картины: мексиканский артиллерист (артист) и улица большого города. Богатство и плотность рисунка и цвета. Он говорит, что его учителем был Питер Брейгель. Кроме того, Сёра. Его возбуждает одновременность впечатлений. В его работах есть что-то от футуризма; но, в сущности, он натуралист, отказывается, как многие сегодня, быть абстрактным, проходить мимо реальности. Его рисунки с натуры в самом деле жестоко правдивы, [это] продолжение северонемецкой, берлинской традиции от Шадова, Менцеля, Либермана, в своей безжалостной уродливости совершенно нефранцузское; хотя сам Гросс говорит, что особенно восхищается Энгром. Он энергично согласился с моими словами о том, что он сводит характер каждой вещи в орнамент. Его страсть – артисты, варьете. Американцы и англичане выплескивают весь свой художественный вкус в варьете. Он сам хотел стать артистом, пластиком варьете. Он ученик Орлика[164]. Я высокого мнения о Гроссе. В нем есть своего рода демоничность. Вообще, это новоберлинское искусство – Гросс, Бехер, Бенн, Виланд Херцфельде – в высшей степени замечательно; искусство большого города, искусство высокого напряжения и высочайшей, доходящей до симультанности, плотности впечатлений; жестоко реалистичное и равнодушно сказочное, как сам большой город: вещи, грубо освещенные и искаженные прожекторами, а затем исчезающие в отблеске. В высшей степени нервное, церебральное, иллюзионистское искусство; в самой своей основе родственное варьете, а также кино – по крайней мере, возможному в будущем, еще не открытому кино. Искусство вспышки магния с ароматом порока и извращенности, как любая ночная улица большого города. Предшественники – Э. Т. А. Гофман, Адский Брейгель[165], Малларме, Сёра, Лотрек, футуристы; но по плотности, по организации чудовищного обилия впечатлений, по жестокой реальности берлинцы, мне кажется, новы. Можно еще припомнить Стравинского (Петрушка). Груды орнаментов (мотивов), каждый из которых выражает тривиальную реальность, но которые в своей массе и обусловленных ею соотношениях действуют совершенно нетривиально. К этому искусству относится, например, и новоберлинское слово для притона: берлинский Луи[166] называет его коротко и образно «клоповник» (Quetsche). – Кругом бушует мировая война, а в центре – этот нервный город, в котором так много теснится и сталкивается, так много людей, и улиц, и огней, и красок, и интересов. Политика и варьете, бизнес и всё еще искусство, фельдграу[167], тайные советники, шансонетки, а справа, и слева, и вверху, и внизу, где-то очень далеко, – окопы, штурмующие полки, умирающие люди, подводные лодки, цеппелины, эскадрильи самолетов, колонны на грязных дорогах, Гинденбург и Людендорф, победы; Рига[168], Константинополь[169], Изонцо[170], Фландрия, русская революция, Америка, анзаки[171] и пуалю[172], пацифисты и ярые газетчики. И всё это впадает в наполовину затемненную, плотно набитую людьми ночную улицу Фридрихштрассе – несокрушимую, недосягаемую для казаков, гуркхов[173], африканских егерей[174], берсальеров[175], ковбоев[176]; всё еще, несмотря на населяющих ее проституток, не оскверненную. Если бы здесь разразилась революция, если бы в этом хаосе совершился насильственный переворот, баррикады на Фридрихштрассе или обрушение далеких брустверов, – с каким снопом искр, с каким грохотом взорвался бы тогда этот могучий, непостижимо сложный организм, будто [настал] Судный день! И всё же именно это мы пережили, мы учинили в Льеже, Брюсселе, Варшаве, Бухаресте[177]; почти даже в Париже[178]. Это и есть мировая война.

Берлин. 30 декабря 1917. Воскресенье

Обсуждал с Кипенхойером журнал Шикеле. Он не хочет брать деньги у Боша, потому что тот вместе с Якком уже доставляет ему неудобства в Deutsche Politik и влиял бы на политическую линию в устаревшем смысле. Он хочет журнал (двухнедельный), который бы политически формулировал и проводил новый дух, приносимый молодыми людьми с войны. Предлагает профессора Хённа (друга Франка) в качестве делового издателя, который стоял бы рядом с Шикеле; считает 100 000 марок капитала достаточными. Я предложил ему приехать на совещание с Шикеле в Швейцарию, чтобы новое издание или преобразованные Die weißen Blätter могли выходить с 1 апреля. – Ганс Рихтер, который находится при штабе дивизии под Сен-Миелем, завтракал у меня в Немецком обществе[179]. Он говорит, что дух у стариков хороший, молодые революционны. Но те, кто просидел 3½ года в окопах, – как офицеры, так и рядовые, – думают поголовно только о том, чтобы любой ценой попасть домой; они бы отдали Курляндию, Бельгию, Эльзас-Лотарингию, им безразлично: «только бы конец». Войска с Востока считаются на Западном фронте «менее надежными». Рассказывают, что некоторые дивизии при переброске через Германию имели до 10 % потерь. Рихтер – начальник вновь созданного «информационного отдела» дивизии. Эти информационные отделы централизуют и организуют все средства передачи сообщений из передовой линии в тыл: телефон, посыльных, почтовых голубей, световые сигналы и т. д. Они – новое создание Людендорфа. Под Верденом в мае 16-го нашей величайшей проблемой было поддержание связи между передовой линией и штабами при непроницаемых