Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

у отеля, чтобы сообщить: всё оружие в магазинах реквизировано, саблю достать невозможно. Я поднялся к Пилсудскому, рассказал ему об этом, отстегнул свой старый походный палаш и вручил ему на память о нашем прежнем боевом братстве. Затем в присутствии Соснковского[194] мы еще раз поговорили о политике. Я повторил, что от письменных обязательств со стороны Пилсудского – по моей настоятельной просьбе и с согласия как рейхсканцлера принца Макса, так и Грёнера[195] с военным министром[196] – сознательно отказались, так как я счел разумнее положиться исключительно на его честь и патриотизм, которые укажут ему путь, выгодный для Германии: мир с нами, чтобы получить передышку для внутреннего строительства. Пилсудский ответил, что это тем более верно, поскольку Польша не сама определяет свои границы, а получает их от Антанты. То, что Антанта им подарит, они, конечно, не станут отвергать, но вряд ли их вообще спросят. Я сказал, что бывают подарки, которые приносят одаряемому не пользу, а вред. Расчленение Германии путем отторжения Западной Пруссии вызвало бы движение реванша и ирреденты, которое не дало бы покоя ни Польше, ни Германии. Такая нестабильность была бы весьма желательна для Америки и Англии, но не для нас и поляков, которые могут двигаться вперед только через взаимопомощь и добрососедство.

Тут вмешался Соснковский, заметив, что политика, которую я изложил, не совпадает с той, что накануне вечером обрисовал граф Лерхенфельд[197]. Тот, дескать, всё еще придерживается старых методов, основанных на силе, и с этих позиций потребовал от Пилсудского сообщить ему то, что он, Лерхенфельд, сможет передать Регентскому совету от его имени. За этой просьбой скрывалось намерение связать Пилсудского здесь, в Берлине, еще до того, как он разберется в польских делах. Это было неумно, так как демонстрировало недоверие и старые приемы варшавского генерал-губернаторства. Так мы далеко не уедем.

Я ответил, что сознательный отказ от письменных заверений должен был показать бригадиру[198], что берлинское правительство не питает к нему мелочного недоверия. Напротив, по моему мнению, оно желает, чтобы власть в Польше оказалась в его руках – тогда у нас будет человек, с которым можно договориться. До сих пор нашей ошибкой было то, что мы всегда имели дело с людьми, лишенными власти. Соснковский спросил, верю ли я, что Антанта допустит прямое соглашение между Германией и Польшей. Я ответил, что не понимаю, как она могла бы возражать против этого по принципам Вильсона, если только польское правительство, ведущее переговоры, несомненно выражает волю польского народа. Такое прямое соглашение кажется мне желанным для обеих сторон, так как только оно может обеспечить прочный мир. Пилсудский согласился, но добавил, что уже слишком поздно: события развиваются стремительно, и у него едва ли останется время создать сильное правительство до подписания мира. Однако у меня осталось впечатление, что он искренне хотел бы договориться с нами на приемлемой для обеих сторон основе.

От Пилсудского отправился в ведомство Хатцфельдта[199], чтобы организовать специальный поезд для обоих поляков, – он тоже считает, что они должны уехать сегодня же. Между делом Хатцфельдт доверительно сообщил, что перемирия в ожидаемом виде, вероятно, уже не будет, поскольку во Франции, похоже, начались революционные события, подобные нашим. Хинце звонил из Ставки: на нашем и французском фронтах образовались солдатские советы, которые напрямую ведут переговоры о мире. Это было бы нашим спасением, если бы оказалось правдой. Маленький Ов[200] тоже был полон таинственности и радостно возбужден от такого поворота. Я заглянул к Лангверту, чтобы пригласить его на завтрак с Пилсудским. Пока мы говорили (был час дня), ему позвонили и сообщили, что только что штурмом взяты казармы «Майских жуков»[201]. Так революция победно началась и в Берлине.

Мы с Хатцфельдтом отправились в Военное министерство, чтобы подготовить поезд для Пилсудского. Там всё еще работали как обычно. Какой-то майор, назвавший Пилсудского «типом» в привычном пренебрежительном тоне, направил нас в линейное командование на Шёнебергер-уфер. По Кёниггрецерштрассе двигалась демонстрация к Потсдамской площади; мы прошли позади. На углу Кёниггрецер- и Шёнебергерштрассе продавали экстренные выпуски: «Отречение кайзера». У меня сжалось горло при мысли о таком конце дома Гогенцоллернов – так жалко, так незначительно: даже не в центре событий. «Давно устарело», – сказал Ов еще утром.

Дома переоделся в штатское, поскольку у офицеров срывали погоны и кокарды, затем отправился к Хиллеру[202]. На Вильгельмштрассе впервые увидел автомобиль с красным флагом – полевого серого цвета, с императорским орлом.

У Хиллера в два часа устроил завтрак для Пилсудского, Соснковского, Германа Хатцфельдта и ротмистра фон Гюльпена, который вчера вывез нас из Магдебурга. Мы сидели в «старонемецкой комнате» с задернутыми шторами; в больших залах тоже были закрыты окна, все столы заняты. Официанты докладывали, что на Фридрихштрассе тем временем собираются всё более многочисленные демонстрации. Во время долгой паузы между блюдами кто-то поинтересовался, осталась ли кухня Хиллера в руках правительства. Настроение в этой тихой зашторенной комнате, с хорошим вином и едой, в компании такого необыкновенного человека, как Пилсудский, в то время как снаружи нарастал революционный вал, было странным.

Мы с Соснковским выпили на брудершафт как боевые товарищи. Пилсудский был серьезен и подавлен: он опасался огромного влияния немецких событий на Польшу. Русская революция мало на них подействовала, потому что поляки считают русских азиатами; но когда революцию делают немцы, люди западные и цивилизованные, последствия будут неисчислимыми.

Мы вышли только в пять. На Унтер-ден-Линден было темно и пустынно. Но то и дело проносились – туда и обратно, казалось, просто от радости движения – грузовики с вооруженными людьми, увешанные красными флагами, гудящие, грохочущие. Сидевшие в них – солдаты, вооруженные штатские, несколько женщин – кричали, и прохожие кричали в ответ. Стрельбы в это время еще не было. Проводил Пилсудского в отель и попрощался с ним и Соснковским. У дверей стоял гражданский с ружьем; директор сказал, что чувствует себя в безопасности, так как сам вызвал двух красных караульных. Я пошел домой через Вильгельм- и Лейпцигерштрассе. На Потсдамской площади кипела толпа, сквозь которую то и дело пробивались грузовики с солдатами, кричавшими «ура». Кроме криков и зловещего вида и громыхания этих машин, утыканных ружьями словно щетиной, с развевающимися красными флагами, всё было поразительно спокойно и упорядоченно – демонстрация, а не восстание. Бунтовало только воинство; народ, за исключением немногих вооруженных штатских, был зрителем и читал экстренные выпуски.

Из дома отправился на Викторияштрассе, к Паулю Кассиреру[203], где заседал «Союз нового отечества»[204], чтобы застать там Шикеле[205]. Внизу Пфемферт[206] выступал с речью. Мы поели без Кассиреров, в столовой, с Гуго Симоном и его