Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

женой. Шикеле предложил идею: революционизировать Эльзас через матросов, провозгласить его красной республикой и таким образом спасти для немецкого народа. Тем временем из задних комнат были слышны выстрелы у дворца. Неровная ружейная стрельба, вспышки в небе – как на фронте тихой ночью. По слухам, дворец уже в руках революционеров, манеж частично еще удерживается офицерами и молодежным ополчением. Чтобы обсудить план вторжения в Эльзас, мы с Шикеле, Кестенбергом[207] и доктором XXX около десяти отправились в рейхстаг. У главного входа, в свете фар нескольких полевых машин, стояла толпа, ожидавшая новостей. Люди теснились на ступенях. Солдаты с винтовками и красными повязками спрашивали каждого, зачем тот идет внутрь. Кестенберг провел нас без проблем, назвав имя Гаазе[208].

Внутри царило оживление: матросы, вооруженные штатские, женщины, солдаты сновали вверх-вниз по лестницам. Матросы выглядели бодрыми, чистыми и очень молодыми; солдаты, в выцветшей форме и стоптанных сапогах, небритые, неряшливые, – старыми, изношенными войной: жалкие остатки армии, печальная картина краха. Сначала нас направили в комнату фракции, где за зеленым столом три юных матроса выдавали разрешения на оружие – с серьезностью и важностью школьников, проверяя, одобряя, отвергая. Потом мы отправились искать Гаазе.

В вестибюле между колоннами на огромном красном ковре группами сидели и стояли солдаты и матросы; винтовки были сложены, кое-кто спал на скамьях. Кадры из русской революции, Таврический дворец при Керенском. Дверь в зал заседаний распахнулась. В то время как вестибюль был погружен в полумрак, зал ярко освещали дуговые лампы. Меня прежде всего поразила его убогость – никогда еще он не казался мне столь безвкусным и трактирным, этот нелепый «старонемецкий» ящик, дурная копия аугсбургского сундука. Внутри между скамьями кипела толпа – нечто вроде митинга: солдаты без кокард, матросы с винтовками, женщины, все с красными бантами. Между ними – депутаты, вокруг которых образовывались группы: Диттман, Оскар Кон, Фогтхерр, Дёмиг[209]. Гаазе, склонившись над столом бундесрата, о чем-то беседовал с молодым штатским – одним из главных большевиков, как говорили. Наконец мы пробились к нему. Шикеле поздоровался и представил меня. Идея вторжения матросов в Эльзас, кажется, была знакома Гаазе; он коротко обсудил ее с нами и предложил встретиться завтра. Потом его перехватили другие.

Мы выбрались из зала и поднялись в комнату заседаний, где какая-то женщина (видимо, жена депутата) раздавала удостоверения. По рекомендации Кестенберга я получил карточку, согласно которой «предъявитель сего уполномочен поддерживать порядок и безопасность на улицах города». Подписано: Оскар Кон, Фогтхерр, Диттман. Стало быть, я, так сказать, стражник красной гвардии. Кроме того, я получил именное удостоверение от Рабочего и солдатского совета о том, что «пользуюсь доверием и имею право свободного прохода». Оба документа – с печатью рейхстага.

Кестенберг и Шикеле ушли домой. Благодаря новым бумагам я миновал оцепление на Потсдамской площади и направился ко дворцу, где еще слышались выстрелы.

Лейпцигерштрассе была пуста, Фридрихштрассе – умеренно заполнена обычной публикой; Унтер-ден-Линден в сторону Оперы погружена во тьму. В караульне Шинкеля в ярком свете виднелся дым и множество солдат. На дворцовом мосту никого – только белые обнаженные воины с богинями победы.

Во дворце кое-где горел свет, но всё было тихо. Кругом ходили патрули, которые окликали меня и пропускали. У манежа валялись осколки камней. Часовой сказал, что «гадкие мальчишки» – скауты – еще прячутся и во дворце, и в манеже. Есть потайные ходы, по которым они скрываются и вновь появляются.

На Энкештрассе из одного дома еще стреляли два офицера и несколько верных кайзеру солдат. Автомобили с вооруженными людьми, мчавшиеся через дворцовый мост, останавливали, разворачивали и отправляли на Энкештрассе, 4.

За мостом – новое оцепление. За ним – темный сброд, кучками на углах Кёнигштрассе, разгоняемый патрулями, но снова собирающийся. Унтер-офицер сказал мне, что они ждут начала грабежей – надо бы всех разогнать.

Отсюда медленно пошел домой. По Лейпцигерштрассе бежали перепуганные люди; на мой вопрос «от чего?» некоторые кричали, что из Потсдама прибыли войска, сейчас начнется стрельба. Свернул на Вильгельмштрассе – ничего не услышал. Хотя в это время на Потсдамской площади, говорят, стреляли.

Дома был около часа.

Так закончился этот первый день революции, который за несколько часов увидел падение Гогенцоллернов, ликвидацию немецкой армии, конец прежнего общественного строя Германии. Один из самых памятных и страшных дней в немецкой истории.

Берлин. 10 ноября 1918 года. Воскресенье

После одиннадцати пошел к Шикеле, который живет в отеле «Эксельсиор» у Анхальтского вокзала. Застал его очень утомленным и нерешительным относительно революции в Эльзасе. Это большая ответственность; если войдут американцы, начнется резня. Мы пошли к Рейхстагу, где должны были встретиться с Гаазе. У портала солдаты не пропустили нас. Они рассказали, что солдаты вчера продавали оружие гражданским. В Рейхстаг никого не пускают. На его крыше я увидел пулеметы. Очевидно, опасаются нападения или со стороны спартакистов[210], или со стороны контрреволюционеров. Шикеле оставил попытки поговорить с Гаазе. Мы пошли к Кассиреру на Викторияштрассе, где в эти дни своего рода место встреч. На Аллее Победы встретил Макса Бетюзи[211] с женой; они пришли посмотреть на революцию. Бетюзи размышлял, не должен ли он как офицер в увольнении предложить свои услуги. Я спросил: кому?

У Кассирера разговор с Шикеле и другими о положении. Большинство оценивало его пессимистично. Всё теперь вращается вокруг вопроса, одержат верх люди Либкнехта[212] и вместе с ними красный террор или же умеренная часть социал-демократов. Шикеле считал, что большевики уже победили, Гаазе ведет двусмысленную политику и все усилия должны быть направлены на то, чтобы удержать его и правое крыло Независимых от большевизма и настроить на Учредительное национальное собрание. Пока мы разговаривали, у Рейхстага стреляли, похоже на пулеметные очереди. Позже мы узнали, что перестрелка произошла во время народного митинга перед памятником Бисмарку. Днем снова у Кассирера с Шикеле, который становился всё мрачнее. Около пяти пришел Бернштейн из Рейхстага и принес хорошие новости. Независимые и бывшие правительственные социалисты договорились. Должен быть сформирован кабинет из шести человек: три «независимых» и три правительственных социалиста. Независимые: Гаазе, Диттман, Барт; правительственные социалисты: Эберт, возможно, Зюдекум[213] и Ландсберг. Никакого рейхсканцлера, только коллегия. Либкнехт остается за бортом, он отказался участвовать; но он себя изживет, потому что солдаты и рабочие не хотят его недисциплинированности. Возможно, он и подчинится, как это обычно делал его отец Вильгельм Либкнехт. Со стороны Либкнехта угрозы нет, так как он настроил против себя солдат. Затем Бернштейн предложил Шикеле принять от нового правительства миссию в Швейцарию для налаживания отношений с французскими социалистами. Возможно, он сам поедет. То есть делать то же самое, что я должен был выполнять