Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Тем временем пришли условия перемирия. Ошеломляющие. Акт насилия, беспримерный по грубости, рассчитанный на голод наших городов и порабощение народа. Акт мести Клемансо, который будет требовать возмездия. «Кровь на вас и на детях ваших!» Горше всего Франция пожалеет об этом документе. Но нам пока придется подчиниться, так как у нас больше ничего нет, ни воли, ни нервов, ни сил, ни армии. Всё истрачено до последнего. Вчера Либкнехт с двумя людьми взял дворец. В Потсдаме Первый гвардейский полк просто-напросто ушел по домам. Только мой полк, Третий гвардейский уланский, и гвардейские гусары оказали сопротивление. Революция началась в Берлине чуть более 24 часов назад; и от старого порядка и армии уже ничего не осталось. Никогда еще весь внутренний каркас великой державы не разрушался так тотально за такое короткое время.

В вечернем экстренном выпуске газеты Vorwärts[214] сообщили: «Соглашение между двумя социал-демократическими партиями состоялось. Эберт, Шейдеман[215], Ландсберг, Хаазе, Диттман и Барт составят новое правительство». Этим по крайней мере спасена надежда, что террор нас минует. Ф. Г.[216], которого я встретил, стал водителем красного автомобиля. Он говорит, что прошлой ночью был ожесточенный бой за кафе «Виктория» на углу [Унтер-ден-]Линден и Фридрихштрассе: оттуда стреляли «офицеры»; он и его товарищи-моряки штурмовали кафе, но нашли только офицерские мундиры. Подозреваю пропаганду «Спартака». Я не верю во множество прячущихся и стреляющих офицеров; тем более что их никогда не находят. Нужно создать беспорядок любой ценой.

Ужинал у Шикеле в «Эксельсиоре» с его другом доктором Ликтайгом[217] и Теодором Дойблером. В результате мирного соглашения, если не подать [на гражданство], Шикеле станет французом, Дойблер – итальянцем; оба – немецкие поэты. Уже это освещает весь абсурд и шаткость проектируемого мира. Шикеле заявил о твердом намерении переехать в Берлин, хотя он и не любит Северную Германию. Личность кайзера, который опозорил прусский дух и тем самым его погубил, обсуждалась с презрением. То, что Германия станет республикой, уже, кажется, не подвергается сомнению. Король Саксонии[218] сегодня был низложен. Великий герцог Гессенский, как рассказал Шикеле, находится под защитным арестом. Избрание нового правительства очень успокоило Шикеле и всех, с кем я говорил. Начальник красной гвардии, охраняющей отель «Эксельсиор», товарищ из 1-го полка матросов, изложил мне свою программу, которая включала повиновение новому правительству, поддержание порядка и спокойствия, враждебность ко всякому насилию, включая грабежи. Молодой человек 23–24 лет, участвующий в революции с Киля[219]; простой человек, выражающий настроение большинства наших революционеров. В общем и целом, несмотря на перестрелки, поведение народа в два прошедших революционных дня было превосходным: дисциплинированным, хладнокровным, приверженным порядку, настроенным на справедливость, почти повсеместно добросовестным. Противоположность готовности к самопожертвованию в августе 1914 года. Столь великое и трагическое переживание, столь чистое по смыслу и столь мужественно переносимое, должно внутренне сплавиться в металл неразрушимой стойкости. Если бы только политический разум не был такой редкостью! То, что есть у каждого итальянского торговца пастой! Завершился вечер комическим интермеццо. Дойблер, который из-за опасностей на улице пообещал сестре остаться на ночь в отеле, но записался как «австриец», был решительно отвергнут директором как постоялец, потому что у него как у «иностранца» не было удостоверения. Возникла сцена, пока я как уполномоченный Совета рабочих и солдатских депутатов, который на основании карточки должен заботиться о безопасности и порядке, не вмешался и не приказал директору в силу моей власти оставить Дойблера; после чего директор, по старой доброй прусской традиции, покорился дисциплине, пусть и революционного происхождения, и отвел Дойблеру комнату. Всё словно стерто, кроме изгиба в позвоночнике. – Дойблер в течение вечера рассказал, что в нем довольно много прусской крови; его бабушка из рода Гaффронов[220] и еще жива в свои девяносто. Северное сияние он сначала хотел написать по-итальянски; но Зигфрид Вагнера и исполнение Девятой симфонии [Бетховена] в Вене, особенно последнее, определили то, что он сочинил свое произведение по-немецки. Любопытно полное отсутствие у Шикеле понимания и симпатии к Северной Германии и северным немцам. Он понимает и любит только алеманнов[221] и французов.

Берлин. 11 ноября 1918. Понедельник

С утра позвонил Людвиг Штейн – осведомиться, как я, жив ли еще. Вчера он попал в перестрелку у Рейхстага. По пути в Министерство иностранных дел я встретил на Вильгельмштрассе Лотара Шпитцемберга – тот направлялся в Потсдам. Сообщил, что императрица всё еще в Новом дворце под охраной прежнего дворцового караула, но уже без кокард. Бывшие офицеры – Альвенслебен и другие – тоже остаются при делах, теперь как члены Совета рабочих и солдатских депутатов, куда избраны своими же людьми.

В министерстве – растерянность и разброд. Ряд служащих и начальники департаментов пока на местах, но не понимают, кому подчиняются. Зольф[222] формально здесь, однако его статус в правительстве сомнителен. В коридоре у приемной статс-секретаря встретил старого Лерхенфельда[223] – прощался, смещен с поста. Сказал, что счастлив быть столь старым в такие времена.

Зашел к Лангверту[224] и Хатцфельдту. Хатцфельдт говорил по телефону с Эттингеном в Варшаве: тот сообщает, что и в Польше повсюду революция, создаются рабочие и солдатские советы, где немцы заседают вместе с поляками. Пилсудский уже на месте, но, как он и опасался, опоздал – движение вышло из-под контроля.

С Лангвертом обсудил наедине инициативу Шикеле – установление связи между нашими «независимыми» социал-демократами и французскими социалистами, которую продвигаю уже две недели. Попросил его не придавать этим сведениям официального хода. Сам он ничего не знал, не мог сказать и казался совершенно растерянным. Вчера вывез все важные документы.

Зашел в «Адлон» – отправить цветы графине Бернсторф[225]. На Унтер-ден-Линден многие дома сегодня убраны красными флагами. На мансардных окнах углового здания № 78, где живут Рихтеры[226], видны следы обстрела. По бульвару движется спокойная, не слишком многочисленная толпа. Повсюду, как и последние дни, мелькают машины с красными флагами. Постепенно привыкаешь к этому революционному спектаклю, довольно однообразному.

Чудовищные условия перемирия подписаны сегодня. Лангверт говорит, иного выхода не было – фронт полностью разлагается. Кайзер бежал в Голландию. Кассирер рассказывает, что Кестенберг и Шикеле у Бернштейна[227] хлопочут о разрешении для Георга Бернхарда снова печататься. Независимые хотят национализировать издательство Ульштайна[228], как уже поступили с Шерлем[229], и полностью ограничить свободу печати до созыва Учредительного собрания.

Уличные перестрелки не прекращаются. Говорят, на крышах и в домах прячутся офицеры, но подозреваю, что в основном это провокаторы из крайних террористических групп. Сегодня днем стреляли на Хаусфогтай-плац, а сейчас, ближе к полуночи, когда я пишу эти строки, с Потсдамской площади доносится непрерывная трескотня.

Ф. Г., участвовавший в ночь на воскресенье в штурме кафе «Виктория»