Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

с красными революционными знаменами, солдаты без кокард, а унтер-офицеры и уполномоченные – с черно-красно-желтыми общегерманскими повязками на рукавах. Они маршировали немного небрежнее, чем гвардия до войны, но в полном порядке и совершенно по-солдатски. Большая толпа людей с красными бантами и повязками сопровождала их. Перед пассажем, сильно пострадавшим в дни революции, оркестр заиграл мелодию: В зеленом Рейне корона лежит…[236] Она звучала как траурный марш; у меня сжалось сердце. Я подумал о потерянном Эльзасе, о французском левом береге Рейна. Сможем ли мы когда-нибудь эмоционально это пережить? Как ни прекрасна Лига Наций, эту рану она не заживит, а лишь законсервирует. – Многие солдаты носят теперь снова черно-бело-красную кокарду поверх красной революционной, которая заменила прусскую.

Берлин. 15 ноября 1918. Пятница

С утра в девять у Эрцбергера на Будапештерштрассе. Я предостерегал от того, чтобы расшатывать нынешнее правительство, внедряя в него буржуазию. Сейчас главное – фронт против «Спартака»; наряду с этим – подготовка выборов в Национальное собрание. Эрцбергер поносил трусость буржуазных классов, и особенно офицеров, которые не оказали революции вообще никакого сопротивления. Командира гвардейского корпуса, запретившего солдатам стрелять, следовало бы расстрелять. Теперь, по крайней мере, нельзя без боя уступать поле спартакистам. Что касается предварительного мирного договора, Эрцбергер изложил следующие принципы: он хочет заключить его с максимальной скоростью, если возможно в течение 8 дней, чтобы спасти левый берег Рейна от оккупации. Право на оккупацию действует только на время перемирия. Чтобы быстро подготовить предварительный договор, он готов пожертвовать Эльзас-Лотарингией; иначе ему его не заключить, а Эльзас-Лотарингию нам всё равно не удержать. Польшу он хочет оставить для рассмотрения на общей мирной конференции; в предварительном договоре принципиально только признать нейтральную Польшу и обсудить подготовительные работы этнографического и иного характера. Не определять границы Польши в предварительном договоре. Верхнюю Силезию мы ни в коем случае не должны терять; она экономически незаменима, это не бесспорно польская территория, она никогда не принадлежала Польше, поляки лишь иммигрировали туда. Верхняя Силезия – ключевой пункт. Данциг может стать вольным городом, или мы можем уступить полякам в качестве свободной территории другой рукав устья Вислы и участок у залива; вопрос денег. С Корфанты можно поработать «определенным образом». – На улице у Потсдамской площади впервые со времени революции снова увидел офицера с погонами. – В одиннадцать у заместителя статс-секретаря Левальда в Имперском ведомстве внутренних дел. Изложил ему свою программу, с которой он согласился. Сам он придает особое значение возвращению нашего железнодорожного имущества и обеспечению ссудных кассовых билетов (800 миллионов, с имперской гарантией до миллиарда). Однако подвижной состав, как мне позже сказал Хатцфельдт, вернуть не удастся, так как наши железнодорожные служащие уехали. Поляки хотят принять его по расписке. Я могу лишь попытаться получить дополнительное заверение, что мы сможем использовать его для вывода и транзита войск с Украины. Левальд велел позвать генерального прокурора фон Прегера, баварца, который до мая 17-го был начальником округа в Польше и с тех пор занимался польскими делами в Имперском ведомстве внутренних дел. Он производит впечатление умного, но довольно резкого человека, склонного к брюзжанию и не любящего поляков. Тем не менее он досконально знает вопросы и события и был бы для меня в Варшаве ценен как энциклопедический словарь. Я предложил, чтобы Левальд уступил его мне. Левальд обрадовался идее и сказал, что горячо ее поддержит. Прегер согласился. Однако потом у Хатцфельдта возникли сомнения, поскольку Прегер ранее принадлежал к гражданской администрации, следовательно, был персоной нон грата в Варшаве и своим участием мог бы меня скомпрометировать. Поэтому мы решили как минимум отложить командировку Прегера в Варшаву. – Совещание у Лангверта с Хатцфельдтом и время от времени с Надольным о возвращении и о железнодорожных вопросах. Результат как указано ранее. Надольный сказал, что Обер-Ост считает возможным вывести войска с Украины, не затрагивая польской территории, через Брест-Литовск – Белосток. Пока приказано лишь провести эвакуацию из Крыма и Таврии. Во время этого совещания к Хатцфельдту настоятельно просился старший правительственный советник майор Кён, который только что прибыл из Варшавы и имел важное сообщение. Это был пожилой седой видный мужчина с энергичными чертами лица, но явно в сильном возбуждении. Его описания границы и Варшавы, которую он покинул позавчера, были крайне тревожными. Безелер уехал; и после этого армия и администрация в Польше распались. Офицеры и начальники округов в большинстве своем последовали примеру Безелера, солдаты, оставшись без руководителей, были разоружены польскими легионерами и повстанцами. В Варшаве все немецкие правительственные учреждения заняты поляками, Лерхенфельд, Штайнмайстер и другие под строгой охраной, равнозначной интернированию. Почему Безелер уехал, не позаботившись о войсках и чиновниках, Кён объяснить не мог; он полагал, что это интрига Гуттена, который уговорил его на это, после чего в понедельник по всей Польше, вероятно, произошло устранение немецкого господства без всякого сопротивления. Вся Польша теперь наводнена оружием. Все спешат под знамена. Поляки фактически считают себя находящимися в состоянии войны с Германией. Для нашей границы существует высочайшая опасность. В Торне комендант крепости и генерал больны в лазарете, начальник штаба тоже болен, к тому же бессилен и бестолков. В любой момент поляки могут занять вокзал в Торне. Войск для обороны там нет. Мы с Лангвертом поторапливали Хатцфельдта и Кёна отправиться к военному министру, чтобы немедленно перевести туда войска. В этом отчаянном положении почти единственное – как можно скорее мне увидеться с Пилсудским. Но у Зольфа до сих пор нет подтверждения моего назначения кабинетом, потому что его, видимо, невозможно собрать. Дезорганизация. – Завтракал у Гуго Симона, нового заместителя статс-секретаря финансов, с д-ром Брайтшайдом, новым прусским министром внутренних дел (вместе с Гиршем): оба «независимые». Мы завтракали в «Адлоне». Бергер, сидевший с Эрцбергером и Рихтгофеном за соседним столиком, сказал мне, что он не будет работать под началом Брайтшайда[237]; «убеждения у него только на продажу». – Фердинанд Штумм, у которого я был днем в ведомстве, сказал мне нечто подобное, он в ближайшее время уходит в отставку; под руководством г-на Каутского он работать не может. Нынешнее правительство невозможно. Надо вышвырнуть левое крыло «независимых» (Диттман, Барт) и ввести буржуазию, иначе никакое порядочное правительство не заключит с нами мира. Кроме того, пока что правительство подвержено любой атаке. С сотней матросов по 20 марок, за 2000 марок, можно выкурить всю рейхсканцелярию, Эберта, Гаазе, Шейдемана и т. д. Как он видит ситуацию сегодня, нынешнее правительство долго не продержится; вероятно, нас ждут уличные бои. Во дворце матросы перестреливались уже прошлой ночью. О защите правительства военными средствами, кроме него, Штумма, никто не заботится. Он пытается по крайней мере набрать тысячу или две тысячи надежных людей, которые обезопасят его от внезапного нападения. Собрав эти войска, он сразу уедет в Гаагу. Я выступал против бойкота. Политически для буржуазных