Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

предложить ему назначить Брайдшайда товарищем министра иностранных дел. Сейчас распределение постов играет первостепенную роль. Среди толпы просителей столкнулся с Рипенхаузеном. Он вместе со Шмидтгальсом перебрался из министерства иностранных дел в имперскую канцелярию и создает здесь информационное бюро для «народных трибунов», как он выражается. То есть он формирует для них то общественное мнение, которое они слышат. Приттвиц также остался и руководит обороной здания Имперской канцелярии от внезапных нападений. Четыре или пять пулеметов выставлены спереди, во дворе, и сзади, в саду. Рипенхаузен полагает, что если бы несколько решительных людей из спартакистов подъехали на автомобиле, то могли бы, несмотря ни на что, смести весь кабинет. Он опасается подобного нападения и вообще захвата Берлина Либкнехтом врасплох. Мне же представляется столь же вероятным, что старый чиновничий аппарат, который с таким рвением теперь «ставит себя в распоряжение» социализма, поглотит новое правительство. Перед Имперской канцелярией, на улице, я встретил Надольного, который сказал мне, что им с Зольфом только что удалось убедить шестерку сильных министров в кабинете не пускать обратно русское посольство. Ему официально разрешат вернуться, но на деле будут создавать задержки. Даже «независимые» поняли, что оно станет прибежищем спартакистов. Между прочим, Надольный подбодрил меня, призвав участвовать в деле и по возможности агитировать солдат против союза «Спартака». У Ф. Г., к которому я зашел потом, а также у официанта в моем привычном ресторане противоположное настроение. Они убеждены, что контрреволюционеры, «пангерманцы» планируют путч. Воздух над Берлином «очень густой», несмотря на – или как раз из-за – царившей последние два дня тишины. Невозможно, чтобы все верные кайзеру, все юнкера и пангерманцы в одночасье исчезли или смирились с судьбой. – Людвиг Штейн, с которым мы договорились встретиться в четыре в «Адлоне», прибежал с опозданием из Рейхстага очень взволнованный. Он хотел попасть внутрь, но ему отказали, поскольку как раз матросы, принадлежавшие к спартакистам, устроили перестрелку с солдатами в Рейхстаге. Ему кричали, чтобы он поскорее убирался. Он смотрит на происходящее очень мрачно, верит в крупные беспорядки, гражданскую войну, анархию. – В пять у Пауля Кассирера, где был еще Шикеле. Оба сегодня вечером уезжают через Мюнхен в Швейцарию. Кассирера переполняет осознание опасности реакции. Вся буржуазия уже сегодня пресытилась революцией. Потсдамские полки, которые избрали своих офицеров в солдатский совет, могли бы без особого труда всё опрокинуть. И Шикеле, и Кассирер производят впечатление удрученности, замкнутости, смущенности. – Отсюда в МИД, где хотел повидать Лангверта по поводу налаживания связей с французскими социалистами и Фердинанда Штумма по другим делам. Сообщил Лангверту то, что обсуждал с Гаазе и Зольфом. Затем заскочил на минутку к Хатцфельдту, который очень доволен деятельностью Пилсудского в Варшаве: Регентский совет[233] назначил его своего рода диктатором, и его первым официальным актом стало возвращение оружия немецким солдатам. Если он будет продолжать так править, это блестяще подтвердит правоту моей политики. Я встретил Рицлера, и он рассказал, что в воскресенье Либкнехт прислал к рейхсканцлеру Эберту какого-то дурно выглядевшего «капитана Вагнера» с красной бумажкой, на которой требовал немедленно предоставить автомобиль для освобождения Пилсудского. Эберт отослал этого человека к Рицлеру, который смог сказать ему, что Пилсудский уже давно в Варшаве. Фердинанд Штумм, которого теперь никогда не застать и который вечно в разъездах, на мой вопрос, чем он занимается, ответил, что организует «белую гвардию» (видимо, против Либкнехта) для предстоящей гражданской войны. Хатцфельдт и Ов тоже рассказывали, что Меттерних и Шесберг полностью держат караул в манеже. У меня ощущение, что Штумм делает в этом направлении очень многое. Я пошел с ним в имперскую канцелярию, и повсюду за ним следили молодые люди, с которыми он обменивался несколькими словами и короткими указаниями. Это он в день событий в Киле сказал мне, что есть 57 убитых; и слава Богу, так как это доказывает, что войска еще стреляли. Необдуманные и беспочвенные надежды на реакцию сейчас могут привести к крупным катастрофам. Штумм испытывает какое-то детское самодовольство заговорщика.

Берлин. 14 ноября 1918. Четверг

Утром Хатцфельдт позвал меня на совещание и спросил, не соглашусь ли я занять пост посланника в Варшаве. Польское правительство требует отозвать Лерхенфельда и Эттингена и немедленно назначить посла. Моей главной задачей будет сначала обеспечить вывод наших войск из Польши и с Украины. Крайне трудное и ответственное дело. Я согласился. – Сразу после этого встретил в ведомстве Эрцбергера. Он отвел меня в комнату и сказал, что я должен был остаться здесь. Сейчас нужны энергичные люди, иначе мы не получим мира. С нынешним правительством, если в него не войдут буржуазные элементы, Антанта мира не заключит. Он сожалеет, что отсутствовал во время революции; иначе чисто социалистическое правительство не состоялось бы. Он и сейчас, как и в вопросе об отречении, недооценивает левые силы, которые развила у нас война. – Его поездка во французскую ставку произвела на него очень тяжелое впечатление. Обращение было пренебрежительным; Фош холоден и высокомерен.

Позавтракали у меня с банкиром Гуго Симоном из «Союза нового отечества». Он сегодня назначен товарищем статс-секретаря в прусском министерстве финансов; «независимый», но за Учредительное собрание. Рихард Штраус, который к нам присоединился, а перед этим был у нового министра культуры Адольфа Хофмана, оказался от него в восторге. Тот без лишних разговоров согласовал оба требования Штрауса: о том, что в бывших Королевских театрах уровень должен сохраняться, а зарплаты служащих должны быть повышены, а также о строительстве нового большого оперного театра перед Бранденбургскими воротами, который Штраус задумал как народный фестивальный зал.

Чай у графини Бернсторф, где были также посол (ее муж) и ее невестка. Бернсторф готовится к поездке в Гаагy на мирные переговоры. – После этого снова в ведомстве у Хатцфельдта, которому я изложил пожелания по поводу моей миссии: первым делом, немедленно – опытного в железнодорожном деле, толкового офицера Генерального штаба, который поможет мне в переговорах о выводе войск. Затем молодого дипломата (возможно, Ова), который уже работал по польским делам. Далее дельного, говорящего по-польски журналиста. Шелера – как моего личного адъютанта. Гюльпена – как опору в щекотливых ситуациях и как друга Соснковского. Наконец, достаточный бюджет, в том числе и на представительские расходы. Хатцфельд на всё согласился. Я также запросил инструкции по пограничным вопросам и взаимоотношениям с Обер-Остом[234]. Хатцфельдт сказал, что по пограничным вопросам я должен ссылаться на мирную конференцию, которая определит, какие области чисто польские. Войска в Польше еще подчиняются Обер-Осту. С ним надлежит договориться и мне. Лангверт поздравил меня в коридоре; казался благожелательным и обрадованным. В действительности же немногие захотели бы этого поста.

Сегодня в час дня, когда я шел вниз по Унтер-ден-Линден, дворцовая караульная стража от Бранденбургских ворот маршировала под Хоэнфридбергский марш[235] – точно как раньше, только