Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

войны (если только в войне есть законы), – невозможность прицеливаться с такого расстояния. Нотр-Дам, Сент-Шапель, Национальная библиотека – столько изящного, прекрасного, невосполнимого может быть случайно поражено. Наш бедный дом, Лора[183], ее старики родители, Одетта – сколько всего, что мне дорого, что стало частью моей жизни. Комната, где умер отец; та, где родились дети Вильмы; та, где я в последний раз видел мать; столько комнат, где я любил в юности; а за окнами – Пер-Лашез, могила отца, моих деда с бабкой. Война – суровая штука.

Сегодня Вербное воскресенье. Прогулка за Цолликофен, в холмистую местность над Берном. Теплый, безоблачный весенний день; голубоватый воздух полон колокольного звона и птичьего щебета. Вспомнил Карпаты, верховую поездку с донесением через горы на Пасху в 15-м; а затем, в связи с сегодняшними событиями, – все те Вербные воскресенья, которые я ребенком пережил в Париже, торговок с зелеными ветвями на ступенях Мадлен, маленьких девочек в белых платьях к первому причастию, лотки со свежими цветами из Ниццы («La violette, deux sous la violette, la belle violette» [ «Фиалки, два су за фиалку, прекрасные фиалки»]), лотки со сладковатым запахом мимозы, между которых я проходил со старой милой немецкой няней Мари – она тоже покоится на Пер-Лашез.

В лесу над Цолликофеном повстречал бродягу и на миг почувствовал: я был бы благодарен ему, если бы он ограбил меня и убил. И всё же день был прекрасен, и я наслаждался мягким, нежным весенним воздухом, далекой гигантской грядой Альп – как во время Карпатского сражения трелями первых жаворонков.

Энергия и фантазия Германии, ее превосходство разрастаются до демонического; и, как всегда бывает, нас вынудили стать такими те, кого страшил наш демон. Лишь теперь, когда эта исподволь накопленная чудовищная мощь явила себя – в разгроме России, в невиданном по организации и силе натиске на Францию, – бесчисленные германские мирные предложения обретают подлинный вес и значение.

Берн. 5 апреля 1918. Пятница

Утром уехал в Берн. – Вечером после обеда беседовал с Ромбергом. Он спросил о Шикеле. Министерство [иностранных дел] наконец решилось заняться в Швейцарии эльзасской пропагандой. Правда, Шикеле на это вряд ли согласится, поскольку об идее автономного союзного государства, как кажется, больше не хотят ничего знать. Далльвиц против, как и военные; хотя еще год назад Людендорф заявлял ему, Ромбергу: «если Эльзас-Лотарингия станет автономной» (то есть он тогда это допускал), то он должен будет иметь такие-то и такие-то военные гарантии. Теперь, особенно после наступления, военные говорят совсем иначе, они хотят компенсаций за кровавые жертвы, Брие и т. д.; об автономии – ни слова. – Я сказал, что автономию следовало провозгласить еще прошлой осенью, не спрашивая Францию; тогда бы мы уже имели мир после наступления. Вместо этого, как в прошлом году Франция, теперь трудности будет чинить Людендорф, хотя тогда, как я чувствовал в Ставке, его можно было переубедить. – Ромберг сказал: если бы он предвидел, что автономия снова будет поставлена под вопрос, он тоже был бы за то, чтобы провозгласить ее сразу, без переговоров с Францией. Но он не думал, что его взгляды изменят; и он побоялся выпустить из рук наш единственный козырь. – Мы в прошлом году были уже так близки к тому, чтобы договориться с французами: мои контакты с Пенлеве, Ланкена – с Брианом. Ланкен уже сидел здесь и ждал Бриана; но тот не приехал. Почему – не удалось узнать. Вероятно, потому что такие люди, как Рибо и Клемансо, этому воспрепятствовали. Несмотря на это, Ланкен снова изъявил готовность; но и в этот раз ничего не вышло. «Никогда» Кюльмана[184] было тактически большой ошибкой. Военные, по мнению Ромберга, сейчас явно охвачены манией аннексий. – Вчера после долгого перерыва возобновилось сражение под Амьеном. Мы немного продвинулись. Сводка главного командования сообщает о 90 000 пленных и 1300 [захваченных] орудиях с начала битвы. Амьен, так же как Реймс, Париж, Сен-Кантен, Аррас, будет расстрелян артиллерией. Вся северофранцузская готика гибнет в этой войне из-за упрямства Клемансо и кучки французов, которые во что бы то ни стало хотят завоевать Эльзас-Лотарингию! Столетия удивительного расцвета искусства принесены в жертву нескольким месяцам безумия. Как сможет художник когда-либо снова творить? К чему?

Берлин – Веймар. 17 августа 1918. Суббота

Шлюбах[185] сообщает мне, что герцог Лейхтенбергский[186] сегодня вечером едет как посланец донских казаков к Людендорфу в главную квартиру. Шлюбах хочет попытаться через Людендорфа оказать давление на герцога, чтобы донские казаки договорились с большевиками в Москве: это значительно упростило бы русскую проблему для всех сторон. Одновременно Литвин зондирует почву сегодня утром у Иоффе, согласятся ли большевики на такое объединение. – Днем встретился в «Адлоне» с Литвиным, который утром был у Иоффе. Последний рано утром в 7 часов прибыл из Москвы и, как утверждает Литвин, принял только его, а всем остальным, включая министерство иностранных дел, отказал. Литвин сообщает: Иоффе вернулся с полномочиями подписать договоры. Русские выдвигают лишь одно дополнительное условие: чтобы финны освободили и передали в Россию 51 000 финских красногвардейцев, которых они содержат в концентрационном лагере; те будут немедленно натурализованы и использованы против чехословаков. Русские дают гарантии, что не будут воевать против нынешнего финского правительства. Договоренность с Красновым и Алексеевым Иоффе отвергает, потому что для русского правительства ниже достоинства заключать сделки с мятежными генералами. Народное же правительство в Донской и Кубанской области они, напротив, признали бы. В Москве царит сильный гнев против нашего посольства, особенно против Рицлера. Он трус, как и майор Хенниг; совсем другое дело – майор Шуберт, спокойная голова. После убийства Мирбаха Рицлер приказал в течение 24 часов эвакуировать двенадцать больших многоквартирных домов вокруг посольства в лучшем районе Москвы и выбросил жильцов на улицу. Когда приехал Гельферих, Рицлер устроил так, что два народных комиссара выдвинулись ему навстречу до следующей станции, а затем в их присутствии наврал Гельфериху, будто они делают это, чтобы защитить его, из опасений за его безопасность. Затем каждый раз, когда Гельферих хотел пойти к Чичерину, Рицлер тайно побуждал Чичерина опередить Гельфериха и самому явиться в посольство. Так он нагнал на Гельфериха паническое настроение и довел до того, что тот бежал из Москвы вместе с посольством. Кроме того, русское правительство подозревает, что теперь, когда мы по договору отказались от создания собственных новых республик в России, мы хотим осуществить это косвенно, через Финляндию и Украину. В качестве примера приводятся переговоры Украины с так называемой Донской республикой. – Занятие Петербурга или проход наших войск через него, по словам Иоффе, невозможны, потому что первая же немецкая рота в Петербурге немедленно вызовет революцию (читай: контрреволюцию). Мы должны действовать против Мурманска[187] из Финляндии. Русское правительство будет всячески поддерживать нас в этом.