Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Во время нашего разговора пришел Шлюбах. Литвин пожелал, чтобы мы со Шлюбахом как можно скорее встретились с Иоффе для обсуждения донского и мурманского вопросов. Шлюбах настаивал, что это должно произойти уже завтра, поскольку герцог Лейхтенбергский как посланец Краснова будет принят Людендорфом в главной квартире в понедельник и с ним нужно будет обходиться в зависимости от результата переговоров с Иоффе. Литвин отправлен для доклада Надольному.

Вечером [приехал] в Веймар. На вокзале стоял мой старый кучер. Моя собака встретила меня с бурной, трогательной радостью. Мой дом казался чудесным образом почти не изменившимся после нескольких лет, наполненных столь грандиозными событиями: молодой и светлый в поздний час, под ярко включенными огнями, пробудившийся от сна, словно Спящая красавица. Импрессионистические и неоимпрессионистические картины, французские, английские, итальянские, греческие, немецкие книжные ряды, фигуры и фигурки Майоля, его несколько полноватые сладострастные женщины, его прекрасная обнаженная скульптура Колена[188], словно всё еще был 1913 год и множество людей, что бывали здесь и теперь мертвы, без вести пропали, рассеяны, враждебны, могут вернуться и начать европейскую жизнь заново. Мне показалось, будто я во дворце из Тысячи и одной ночи, полном всевозможных сокровищ и полустертых знаков и воспоминаний, которых заброшенный из другого времени может лишь слегка коснуться. Я нашел посвящение от д’Аннунцио, персидские сигареты из Исфахана, привезенные Клодом Ане, коробочку для конфет с крестин младшего ребенка Мориса Дени, программку Русского балета 1911 года с изображениями Нижинского, подпольное издание[189] лорда Лавлейса, внука Байрона, о семейном инцесте, присланное мне Джулией Уорд[190], книги Оскара Уайльда и Альфреда Дугласа с письмом Росса и еще не распакованный, забавно-торжественный роскошный труд Робера де Монтескью, датированный годом перед войной, о прекрасной графине Кастильоне, которую он аффектированно любил посмертно: ее ночная рубашка лежала в шкатулке для драгоценностей или маленьком стеклянном гробу в одной из его приемных. Как чудовищно сгустилась судьба из той европейской жизни, именно из нее, подобно тому как из пастушеских игр и легкого остроумия времени Буше и Вольтера возникла следующая, самая кровавая трагедия в истории. Мы все знали – но также одновременно и не знали, – что время неслось не к более прочному миру, а к войне. Это было некое состояние парения, которое внезапно лопнуло, как мыльный пузырь, и исчезло бесследно, когда адские силы, бурлившие подспудно, созрели.

Берн. 4 октября 1918. Пятница

Ужасный вечер у Ромберга. Перед открытым огнем в камине кабинета он доверительно сообщил мне, что наше правительство официально обратилось к президенту Вильсону с просьбой начать мирные переговоры на основе его условий. Другими словами, мы капитулировали; без подготовки, без зондирования почвы, внезапно, «с белого листа» и «оптом». Вильсон либо откажет, либо выставит унизительные условия. Как минимум, потребует сначала отвести наши войска с оккупированных территорий. Я предложил, как уже говорил днем Шефки-бею, ответить, что мы готовы вывести войска со всех оккупированных территорий и допустить туда нейтральные оккупационные силы, если Антанта сделает то же самое на всех захваченных ею в ходе войны территориях, например в Палестине и Месопотамии. Ромберг сказал, что сухой, деловой тон обращения к Вильсону совершенно не подходит для цели; даже в этой просьбе мы выглядим высокомерно и не умеем завоевывать симпатии; это похоже на письмо адвокату, которым его «просят» взять на себя представительство интересов в процессе. Ромберг уничтожен. Не спал двое суток. «Но все мы – великие грешники». Его единственная надежда – это будущее объединение всей Европы против растущего мирового господства Америки. Возможно, и перекройка всех границ, идеал свободного сосуществования всех народов, тоже будет привлекателен. Я сказал, что согласился бы, если бы все народы действительно стали одинаково свободными и слабыми; но невыносимо, если слабыми станем только мы, а Англия, Америка и Франция останутся грабительскими государствами. Тогда я предпочел бы рейхсканцлером Либкнехта, а не принца Макса, чтобы мы в союзе с большевиками революционизировали весь мир; мы бы еще выползли первыми из всеобщего болота. Если Вильсон откажет или нанесет нам пощечину, то правительству нужно будет позаботиться о новой «Эмсской депеше»[191]; возможно, тогда народ вспыхнет новой яростью и силой. По мнению Ромберга, этот плохо подготовленный, поспешный шаг исходит от Хинце, который всё еще исполняет обязанности статс-секретаря. Настроение как у меня, так и у Ромберга было как после тяжелого поражения; мы подолгу молчали по очереди и предавались нашим мрачным мыслям, глядя на огонь в камине; у меня чуть не начался приступ головокружения: кровь гудела в голове и ушах. На прощание Ромберг сказал: «Вам повезло, у вас нет детей». Я ответил: «Напротив, теперь нужно думать о внуках».

За завтраком, когда мне еще не была известна эта мрачная тайна, австрийцы набросились на меня, требуя новостей. Хевеши отозвал меня на террасу, чтобы поддержать Шефки-бея; но, по правде, сам, казалось, сильнее нуждался в поддержке. После ухода Хевеши Шефки-бей заверил меня, что турки никогда не отпадут; правда, только при условии, что австрийцы останутся верны нам. Я спросил, неужели он в этом сомневается? Шефки-бей ответил: да, он не может подавить некоторые сомнения, хотя ничего конкретного у него нет. Когда я сказал ему, что мы, по моему мнению, должны потребовать за оставление [германской армией] Франции и Бельгии вывод [британских] войск из Месопотамии и Палестины, он просиял.

Позже был у Шикеле, который считает плебисцит в Эльзасе приемлемым и не слишком опасным, если его подготовить. Он хотел бы [создать] в каждом городе и каждом местечке маленькие комитеты, лояльные Германии, которые взяли бы пропаганду в свои руки, как можно тише. Только когда народ будет завоеван – [станет возможен] созыв ландтага.

Когда я, возвращаясь от Ромберга, шел ночью в час по мосту, мне захотелось броситься в Ааре. Возможно, внутри я уже слишком мертв, чтобы сделать это. Ведь только если в действительности восстанет идеал – добровольный союз одних лишь свободных, равноправных, мирных народов, эти дни не станут гибелью немецкого народа. Будет ли уже завтра реальностью «тысячелетний рейх»? Я читал сегодня в присланном мне сборнике Шикеле Приветствие миру Уитмена. Может быть, ужасная нужда породит в нас ту демоническую силу, которая осуществит уитменовский рай?

1918–1919

Год революции

Берлин. 9 ноября 1918 года. Суббота

Кайзер отрекся. В Берлине победила революция. Выходя утром из дома, увидел во дворе Потсдамского вокзала солдата, который что-то горячо говорил толпе рядом с выстроившейся пулеметной ротой. На улицах (Фридрихштрассе, Унтер-ден-Линден) в это время (10:30–11:00) было тихо. В форме беспрепятственно дошел до «Дисконто-гезельшафт»[192] напротив библиотеки, а оттуда – к Пилсудскому[193] в «Континенталь». Слуга, которому я поручил раздобыть для Пилсудского саблю, ждал