Кратчайшая история Франции - Колин Джонс

Его выставки 1855 и 1867 гг. представляли французские зоны влияния в Алжире и других уголках мира в самом радужном свете. В 1867 г. появились специальные колониальные павильоны отдельных территорий, часто выполненные в местных архитектурных стилях и демонстрирующие изделия туземных ремесленников. Третья республика пошла по его стопам. В 1878 г. для североафриканских мастеров организовали восточный базар, превратив часть Парижа в «Марракеш-на-Сене».

Канакская деревня на Всемирной выставке. Париж, 1889

В том же 1878 г. создали «негритянскую деревню» с привезенными африканцами, дополнявшую экспозиции местных товаров и обычаев. К 1900 г. этот популярный аттракцион расширили, включив в него представителей коренных народов Северной и Черной Африки, а также «колониальных туземцев» из Восточной Азии, Новой Каледонии и Океании. Публичные демонстрации танца живота и непринужденная женская нагота добавляли шоу эротической остроты. В этих человеческих зоопарках белые европейцы разглядывали «низшие расы» словно диких зверей в их «естественной среде обитания» – и поздравляли себя с собственным превосходством.

Схватка за Африку

Выставки 1889 и 1900 гг. также показали, что Франция перешла от неформального владычества к прямым аннексиям. В ходе так называемой «схватки за Африку», узаконенной Берлинской конференцией 1884–1885 гг., ведущие европейские державы поделили между собой Африканский континент.

Франция предъявила права на огромные территории Северной, Западной и Экваториальной Африки и усилила контроль над Мадагаскаром. Право на аннексии применялось в глобальном масштабе: Франция также существенно расширила владения в Индокитае и Океании. Однако от поселенческой модели колонизации, практикуемой в Алжире, пришлось отказаться. Новая экономическая логика была хищнической и паразитической: она строилась на выкачивании ресурсов и превращении колоний в рынки сбыта французских товаров.

Помимо грандиозных парижских выставок, успешные колониальные экспозиции в провинциальных городах – в Руане в 1896, Рошфоре в 1898 и Марселе в 1906 гг. – помогали мобилизовать общественную поддержку колониального проекта. Человеческие зоопарки привлекали внимание популярной прессы. Точно так же пропагандистская литература – путеводители по выставкам, брошюры, приключенческие романы и травелоги – активно эксплуатировала национальные и расовые стереотипы. Она служила фиговым листком для цивилизаторской миссии, скрывая жестокость колониальной экспансии и уничтожение туземных культур. В результате французский колониализм стал восприниматься как неотъемлемая часть французского национализма.

Создание нации

В 1882 г. влиятельный ученый и убежденный республиканец Эрнест Ренан выступил в Сорбонне с лекцией «Что такое нация?». Он отверг представление о том, что ее основой может быть божественное право монархов, расовая чистота, языковое единство, религиозная однородность, историческая преемственность или простая традиция.

Нация предполагает прошедшее, но в настоящем она резюмируется вполне осязаемым фактом: это ясно выраженное желание продолжать общую жизнь. Существование нации – это (если можно так выразиться) повседневный плебисцит.

Эта мысль как нельзя лучше отвечала духу демократической эпохи. Конституция 1870 г. восстановила всеобщее избирательное право для мужчин. Казалось, само существование современного государства зависит от того, что о нем думают граждане – по крайней мере белые мужчины, поскольку жителям колоний и женщинам в праве голоса по-прежнему отказывали.

На этот период пришелся подъем национализма в Германии, Италии и на просторах Австро-Венгерской и Османской империй. Формирование сильных национальных государств ознаменовало кардинальный поворот в международных отношениях. Отказавшись от системы коллективной безопасности, действовавшей с 1815 г., великие державы стали заключать собственные союзы. Сформировались два военных блока: Германия, Австрия и Италия противостояли Франции и ее союзникам – России и, после заключения «сердечного согласия» в 1904 г., Британии.

В центре этого золотого века национализма стоял вопрос о политической общности. Рост грамотности и формирование массовой читательской аудитории способствовали возникновению того, что Бенедикт Андерсон назвал «воображаемыми сообществами», – прочных сетей людей, связанных чем-то большим, нежели личными контактами. Правительствам, чтобы выигрывать свой «повседневный плебисцит», требовалось выковать еще более крепкие узы преданности правящим элитам. С 1870-х гг. сторонники Третьей республики остро осознавали необходимость пробуждать в гражданах поддержку, симпатию и приверженность государству.

Предстояло завоевать множество сердец и умов для республиканской идеи. И все же, по меткому выражению искушенного политика Адольфа Тьера, республика была «режимом, который разъединяет нас меньше всего». Бонапартистский популизм лежал в руинах после поражения 1870–1871 гг., радикальные левые были полностью дискредитированы опытом Парижской коммуны, а роялистские правые проявляли неприемлемую реакционность и раскольничество. Третья республика в значительной мере обязана своим ранним выживанием явной несостоятельности противников.

Из этого неблагоприятного начала политики новой республики создали режим, просуществовавший почти столько же – семьдесят лет, – сколько все предыдущие режимы с 1789 г. вместе взятые. Они добились этого, избрав прагматичный путь и освоив искусство политически достижимого. Лавирование, уклонение, компромиссы и закулисные сделки стали повседневной практикой. Хотя порой это скатывалось в откровенную коррупцию, такая гибкость обеспечила республиканскому режиму поддержку, тем более удивительную на фоне бурь на международной арене. Сентиментальные монархисты, ностальгирующие бонапартисты и левые, грезившие о якобинских победах 1790-х гг., сплотились вокруг националистического проекта.

Политики Третьей республики считали заморскую экспансию основой французской национальной идентичности. Апологет колониализма Жюль Ферри заявлял, что «высшие расы имеют право над низшими расами», и добавлял: «…на них лежит долг нести цивилизацию». Колониальная миссия Франции должна была дарить свободу, повышать уровень жизни и приобщать к прогрессу менее удачливых, а вовсе не угнетать и эксплуатировать, как поступали другие державы. По крайней мере, так убеждали себя французские колониалисты.

Перезагрузка республики

Французов нужно было учить не только ценностям колониализма, но и ценностям Республики. Конституция 1870 г. начиналась с упоминания принципов, декларированных в 1789 г., а триколор утвердили в качестве государственного флага. В 1879 г. «Марсельеза» стала национальным гимном. Годом позже День взятия Бастилии объявили ежегодным государственным праздником. В ратушах по всей стране начали появляться бюсты Марианны в красном фригийском колпаке – символа революционной республики с 1790-х гг., – заменяя бюсты Наполеона III. Примерно с 1900 г. ее изображение стали чеканить на монетах, часто в образе сеятельницы, а затем и на почтовых марках.

Политики использовали систему образования для внедрения своего видения République française. Законы, проведенные Жюлем Ферри в 1880-х гг., сделали начальное образование обязательным по всей Франции – грандиозный шаг для любого государства. Сопутствующие реформы касались подготовки учителей, развития созданных еще Наполеоном лицеев и улучшения женского образования.

Дух реванша

В школах Третьей республики преподавание истории представляло цивилизаторскую миссию Франции как исключительно светский проект, сводя к минимуму роль церкви в Крестовых походах и замалчивая французское участие в рабстве и работорговле. Террор преподносился как высшее проявление патриотизма, когда вооруженная нация дала отпор объединенным армиям европейских старых режимов во главе с германской Священной Римской империей. Школа также культивировала реванш против Германии за захват Эльзаса и Лотарингии в