Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

стоял над мохначом и ещё ничего не сделал. После этого взгляда, я тебе скажу, всегда происходит что-то очень интересное. Так что я бы на твоём месте пошёл и посмотрел сам. Пересказ потом будет хуже, я проверял.

— В свой лес я хожу без приглашения, — сухо заметил Сенклер.

Он уже вставал.

— Тогда собирайтесь, — я поправил ремень сумки. — У медведя времени меньше, чем у нас.

Собирались они медленно.

Оба просидели ночь в предбаннике и не ложились спать, я это знал, и по тому, как Гольдман искал второй сапог, стоявший рядом с первым, это было видно и без меня. Сапоги на нём были вчерашние, высокие, и картонная бирка по-прежнему висела на шнурке с левого голенища. Сенклер вышел из дома в том, в чём ходил по хозяйству, в короткой куртке с оттянутыми карманами и в старых коротких сапогах.

Матвей ждал у калитки на задах, с ружьём, и не двигался с места, пока мы не подошли.

Собаки проводили нас до тропы. У ольхи они обе остановились, как по команде, и сели. Сенклер ничего им не говорил. Через ручей они не пошли. Вчера они провожали Матвея до калитки, дальше, видимо, у них было не положено, и я отметил про себя, что собаки у Сенклера знают границу его леса лучше, чем профессора с чемоданами.

Через ручей перешли по брёвнам. Я первый, следом Сенклер, он прошёл по ним, не глядя под ноги, как Матвей. Гольдман встал у воды, посмотрел на два бревна, пригнанные скобами, потом на свои новые сапоги и на Матвея.

Матвей снял с плеча ружьё, взял его за ствол, за приклад и протянул поперёк, как перила. Гольдман взялся за ремень посередине и пошёл. Дошёл. На том берегу он выпустил ремень, поправил кепку и оглянулся на воду.

— За такую переправу, — сообщил он, — в городе брали бы деньги. И, заметьте, брали бы немалые.

Матвей повесил ружьё обратно и ничего не ответил.

Дальше шли молча. Я шёл впереди, быстрее всех, я ходил по этой тропе дважды, и помнил каждую заводь. Матвей шёл за мной, я слышал скрип его ремня. Сенклер и Гольдман шли сзади, и расстояние между нами росло.

Гольдман отставал и не жаловался. Один раз я обернулся, он шёл, глядя под ноги, придерживая кепку, сапоги его не подводили, подводили ноги, и он это, судя по лицу, принимал как условие сделки.

Сенклер шёл рядом с ним и не помогал. Он шёл в своём лесу, как ходят по своему двору, и один раз, у поворота, где тропа обходила вывороченный корень, взял Гольдмана под локоть, не глядя, и отпустил, когда корень остался позади.

Гольдман сделал вид, что этого не заметил. Сенклер сделал вид, что ничего не делал. Я подумал, что в субботу, на кухне у Гольдмана, эти двое звали друг друга по имени-отчеству и на «вы», а прошло два дня.

Ольху, где лежал первый заяц, я прошёл, не останавливаясь. Вмятина под ней в прошлогодних листьях была на месте, и я отметил, что за две ночи её никто не занял. Заводь, где я брал воду, была пустая, песок на берегу чистый, без свежих следов. Просека встретила нас гнилыми пнями от столбов и кипреем по пояс, мокрым, мы прошли её насквозь, куртка у меня отсырела в третий раз за два дня. Сзади Гольдман что-то сказал про малину, Сенклер ответил «в августе», и на этом разговор кончился. Вырубка, за ней покос.

У края покоса я не остановился и не посмотрел в сторону дальнего ельника, где ночью лежал медведь. Если он лежал там до сих пор, он лежал мёртвый, а если его там не было, он был где-то ещё, и с края покоса я не мог ничего изменить. Матвей посмотрел. Я услышал, как он замедлил шаг, и как ремень скрипнул иначе, когда он повернул голову, как шаг снова выровнялся, когда он ничего не увидел.

— Ушёл, — буркнул он мне в спину.

— Ушёл, — согласился я и не обернулся.

Ельник поднимался на холм. Я вышел на плоскую вершину, туда, где вчера мы с Матвеем ели Любины котлеты, и остановился. Земля под ботинками была тёплая. Я чувствовал это через подошву, как чувствуют пол над котельной.

— Пришли, — объявил я.

Сенклер вышел на вершину следом и огляделся. Кипрей, отцветший, в белом пуху, редкие ёлки, трава, зелёная в конце сентября. Больше здесь смотреть было не на что, и он это увидел сразу, он тут бывал.

Гольдман поднялся последним. Он дошёл до вершины, остановился, снял кепку, вытер лоб платком и надел кепку обратно. Дышал он ртом и этого не скрывал. Матвей встал у ёлки, с краю, там, где стоял вчера, когда развязывал Любину сумку, и посмотрел на землю у своих ног так, будто проверял, на месте ли она.

— И что здесь? — спросил Сенклер.

Я открыл рот.

Объяснить это надо было по порядку, с эфирограммы, с той строки про оболочку, которую я читал два раза, и я как раз прикидывал, с чего начать, чтобы Матвей понял с первого раза, а Сенклер не перебил на втором слове.

Но ответить не успел. Внизу, у подножия холма со стороны ельника, там, где первые ёлки подходили к самому склону, хрустнуло, ветки разошлись, и из ельника вышел медведь.

Он шёл прямо на нас, вверх по склону. Медленно, головой вниз, ниже плеч, как стоял ночью, и не сворачивал. Задние лапы у него подгибались на каждом шагу, и на каждом шагу он их выпрямлял. До нас было шагов тридцать, потом двадцать пять.

Матвей сорвал с плеча ружьё.

Я положил ладонь на ствол сверху и опустил его вниз, в траву. Он не сопротивлялся, но и не отпустил.

— Стойте на месте, — я не оборачивался. — Все. Никому не двигаться.

И пошёл ему навстречу, вниз по склону.

Сзади было тихо. Я не оглядывался, но знал, что все трое стоят там, где стояли, и смотрят мне в спину.

* * *

В приёмной клиники все стояли, и никто не понимал, чего она хочет.

Смолина стояла у журнального столика, спиной к окну, рядом с переноской. Куртку она так и не сняла. Ксюша держала перед собой полную миску с двумя мухами наверху и, кажется, забыла, что держит.

Саня стоял у жерди, где его застала входная дверь. Денисов вышел из смотровой до конца и остановился в двух шагах от порога, а Любовь Степановна поднялась из-за стойки.

Из лаборатории вышел Петрович.