Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

обе в один пакет физраствора. На пятый уровень, на полтонны, этого было мало. Я знал это, когда разводил, и знал, что другого нет. Доза, рассчитанная на такое Ядро, была бы вчетверо больше, а такого зверя в клинике я держал бы под капельницей трое суток, меняя пакеты по часам. Здесь у меня был один пакет и один час.

Капли пошли.

Я сел рядом с ним на землю, положил ладонь на грудь, туда, где билось Ядро, и стал греть.

С мангустом это было проще. Мангуст был шесть килограммов, и тепло, которое я толкал в него, доходило целиком до Ядра. Оно лежало глубоко, под слоем мышц и жира, и было пятого уровня, и то, что я толкал, уходило в него без остатка и без ответа.

Я толкал ровно, без слов, как всегда, и чувствовал, как оно уходит. Провалы стали короче минут через десять. Через пятнадцать я понял, что мне холодно, хотя земля подо мной была тёплая, а солнце вышло. Через двадцать у меня начали дрожать пальцы на той руке, что лежала на медведе, и я прижал ладонь плотнее, чтобы он этого не почувствовал.

«…тепло… ты… ещё…»

Дошло и оттуда. Слабо, с большими перерывами, но он отвечал, и это значило, что там, внутри, кто-то ещё принимал.

Все ждали.

Сенклер стоял, сунув руки в карманы куртки, и смотрел на пакет, медведя и на меня, и ни разу за сорок минут не посмотрел на телефон. Матвей держал ружьё. Руки у него затекли, я видел, как он перехватывает ствол, по очереди, одной рукой, потом другой, и ни разу ружьё не качнулось.

Гольдман поднялся на вершину, нашёл там единственный пень, сел на него, поставил ноги в новых сапогах рядом и достал часы. Часы у него были на цепочке, из жилетного кармана, он смотрел на них каждые несколько минут, и, кажется, ему это нравилось. Один раз он достал из кармана куртки свёрток в бумаге, развернул, посмотрел на копчёное, отломил кусок, положил в рот и убрал свёрток обратно, никому не предложив. Я это видел боковым зрением и старался не думать о четырёх ложках каши.

На двадцать пятой минуте Гольдман подал голос.

— Ричард, — произнёс он негромко. — Ты заметил, куда он нас привёл? Медведь сам явился, его никто не звал. А привёл он нас на этот холм и сказал «пришли».

— Он пока ничего не объяснил, — сухо заметил Сенклер.

— Он сказал «пришли». Я, знаешь ли, привык слушать, что мне говорят, и в каком порядке.

Сенклер не ответил. Я слышал их и не поворачивал головы. Пальцы на медведе дрожали, я думал только о том, чтобы дрожь не дошла до ладони.

Пакет опустел минут через сорок. Ядро под ладонью билось ровно, слабо, с одним провалом на двадцать ударов, медведь дышал глубже. Глаз он закрыл. Волны от него не шло, он спал.

Я снял ладонь, и меня затрясло.

Дрожь была крупная, по всему телу, как после долгого холода, я, сжал зубы, чтобы не стучали. Я знал, что это. Это было то, что я отдал, тело требовало вернуть, а вернуть ему было неоткуда, еды в нем не было. Я посидел еще. Ладно, Покровский, вставай, лежать тут будет медведь. Я встал, придерживаясь за собственное колено, и выпрямился. Гольдман на пне смотрел на меня и ничего не сказал. Он убрал часы.

— Ну и где хворь-то? — спросил Матвей.

Он честно хотел знать. Он держал ружьё с пустым пакетом на мушке и смотрел на холм, ельник, на покос внизу, туда, куда я мог показать.

Я усмехнулся, ничего не мог с этим поделать, и показал пальцем на склон, поднимавшийся у нас за спиной, на вершину, где сидел Гольдман.

— Вот, — сказал я. — Тёплый холм.

Все посмотрели на холм. Кипрей в белом пуху, зелёная трава, редкие ёлки, пень с Гольдманом на нём.

— Да там же ключи, — Матвей переступил с ноги на ногу. — Тёплые. Под холмом ключи, все знают. Только и всего.

— Он сошёл с ума, — сухо заметил Сенклер.

Сказал он это не мне, а Гольдману, как констатацию, в голосе у него не было злости и насмешки. Гольдман на пне улыбнулся и ничего не ответил. Он смотрел на меня и ждал.

— Нет там никаких ключей, — возразил я.

Я сел обратно на землю, у самого склона, потому что стоять мне было трудно, и положил ладонь на склон, ту, что дрожала. Земля была тёплая, я держал на ней руку и говорил.

— Эфирограмма мангуста показала здоровое Ядро. Здоровое и полупустое. Его вычерпали ровно, по всему объёму, наружу, без следа. При болезни Ядро гаснет изнутри, оболочка страдает, каналы садятся, эфирограф это показывает послойно, такие снимки я читал сотнями. Здесь всё цело. Половину энергии из него просто забрали. Так забирает энергию другое Ядро.

— Кто, — произнёс Сенклер.

— Холм, — сказал я.

Я похлопал ладонью по земле.

— Земля греется не водой. Никаких ключей тут нет, Матвей, вы сами говорили, что снег сходит первым только здесь, в одном месте. Ключи бы грели ручей, ложбину, а у вас греется вершина. Она греется изнутри. Так греет бок у спящего зверя, если положить на него руку. Это зверь. Большой и сильный. И он лежит здесь, вот он, у вас за спиной. Мы с Матвеем на нём вчера обедали, а Давид Маркович на нём сейчас сидит.

Никто ничего не сказал. Матвей смотрел на склон. Сенклер смотрел на меня. Гольдман сверху посмотрел на землю у своих сапог и переставил ноги чуть ближе к пню.

— Он его греет, — проговорил Матвей.

Он сказал это тихо, глядя на медведя.

— Это он его греет, док. А не вы. Медведь-то к холму шёл. Лечь на тёплое.

Я посмотрел на Матвея. За два дня это был первый его вывод, и он был лучше моего, я до него не дошёл. Медведь шёл ко мне, я это слышал, но лежал он ночью на покосе у самого ельника, в сотне шагов от этого холма, вместо своей просеки, где жил двадцать лет. Он шёл на тепло всю ночь. Он его чуял, но оно его ело.

— Греется он сам, Матвей, — ответил я. — А медведя ест то, же что и ест холм.

Я встал.

Холм я обошёл по кругу, по подошве, там, где ельник переходил в покос. Я шёл медленно и клал ладонь на землю через каждые десять шагов. Везде было тепло. Потом я обошёл его второй раз, выше, по склону,