Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

Живое из него ушло. Я не знаю, что было первым, болезнь или пустота, но сейчас у него внутри пусто, и Ядру не за что держаться. Оно гаснет. А гаснущее Ядро с пятого уровня, хватается за ближнего. Оно тянет энергию из соседних Ядер. Начинает с птиц, они мелкие и садятся прямо на него. Дальше зайцы, лисы, косуля, и все они, заметьте, ложились рядом, потому что тепло, и тут же их выпивало. Следом мангуст, а это уже деревня, последний двор у ельника. И медведь. Медведь шёл греться и лёг бы ему под бок, и его бы выпило к утру, как косулю. Вот ваша эпидемия. Ни одного микроба.

Я помолчал, потому что горло пересохло, воды у меня с собой не было. Конечно, после потери одного холма лес просто так не вымирает, но пока этой информации им хватит.

— Ядро гаснет, следом гаснут Ядра всего леса. Если он потухнет, Ричард, у вас за ручьём через два года будет мёртвый лес. Не такой, как сейчас, а совсем. Я это видел.

Сенклер убрал телефон в карман. За пять минут он пошевелился впервые.

— Михаил Алексеевич, — сказал Гольдман. — Вы так и не сказали, на чём я сижу. Я догадываюсь, но хочу услышать это от врача.

— На спине, — отозвался я. — Между лопаток, где я вчера сидел с котлетами. Пень врос ему в спину, он с ним лет тридцать. Слезайте, Давид Маркович. Аккуратно, по склону, с той стороны, где ельник, там он положе. За кипрей держитесь, он выдержит.

Гольдман встал с пня, огляделся, выбирая, куда ступить, и пошёл вниз, придерживая кепку одной рукой и хватаясь за кипрей другой. Пень поехал с ним на полметра. Гольдман остановился, посмотрел на пень, сказал ему что-то вроде «ну-ну» и пошёл дальше, уже не оглядываясь, он спустился на траву без единого падения. Внизу он отряхнул полы куртки и посмотрел на меня, и по его лицу было видно, что он уже прикидывает, как будет рассказывать об этом за столом.

Я положил ладонь на травяной палец рядом с собой и легонько толкнул вниз.

Ладонь поплыла к земле.

Внизу я спрыгнул на дёрн, ноги подо мной подогнулись, я сел на траву раньше, чем собирался. Отдача от медведя никуда не делась, я просто забыл про неё на ладони. Я остался сидеть, привалившись плечом к травяному пальцу, толщиной с бревно, и положил на него ладонь.

Ночью я упирался в ничто. Сейчас я не торопился. Я держал руку на тёплом сене и ждал, и через полминуты, когда я уже решил, что упрусь в то же самое, дошло.

«…устал…»

Одно слово, тяжёлое и медленное. Я ждал дальше. Матвей за спиной переступил, Сенклер сказал ему что-то вполголоса, и Матвей затих. Прошла ещё минута.

«…лечь…»

И через минуту:

«…спать…»

Вот почему ночью я ничего не слышал. Медведь говорил мне четыре слова за минуту, мангуст сыпал ими без счёта, а этот ронял одно слово в минуту, и слушать его надо было так, как слушают через толстую стену, прижав ухо и не дыша. Я прижал ладонь плотнее.

— Спать нельзя, — произнёс я вслух и толкнул в ладонь то же самое, спокойно, без нажима. — Тебя надо осмотреть. Понимаешь? Осмотреть.

Ответа не было долго. Потом:

«…ты…»

Слово было вопросом, я это понял по тому, как оно повисло.

— Я врач, — сказал я. — Я лечу зверей, которым плохо. Тебе плохо. Ты давно лежишь, ты пустой, у тебя гаснет вот здесь, — я приложил вторую ладонь к собственной груди, хотя видеть этого он не мог. — Я пришёл тебя лечить. Для этого мне нужно тебя посмотреть. Потрогать. Взять с тебя кусочки. Больно не будет.

Я говорил зверю, а слушали их трое человек у меня за спиной, я это понимал, но не мог остановиться. Тому холму в лесхозе никто ничего не объяснял, и он погас, не узнав, что его вообще заметили.

Ответа минуты две не было. Гольдман за спиной кашлянул. Я не оборачивался.

«…ложусь… ты… смотри…»

И ещё, с большим промежутком, так тихо, что я не был уверен, слышал ли:

«…сил нет…»

— Хорошо, — я кивнул, хотя кивка он не видел. — Ложись. Я посмотрю сам.

Я снял ладонь с пальца и отполз от руки на пять шагов, на всякий случай.

— Отойдите все к сумке, — велел я через плечо. — Он сейчас ляжет.

Ложился он долго.

Первой поднялась та рука, на которой я сидел. Она повисла в метре над землёй рядом с прежним местом и легла не сразу, пальцы разошлись и пошли по траве, ощупывая её, и только когда под ними не оказалось ничего живого, рука опустилась и вдавилась в дёрн. Вторую, ту, что лежала у медведя, он тоже отвёл дальше, на три метра, там ощупал и положил. Потом он сел ниже. Кипрей на плечах закачался, с него посыпался пух и полетел на нас.

— Ого, — выдохнул Матвей.

Сенклер сказал своё слово, то же, что кричал, когда я лез в лаз. Гольдман снял кепку и произнёс, глядя на это снизу вверх:

— Я, знаете ли, считал, что видел всё. Скажем так, я ошибался.

Голову он опустил последней, к ельнику, к первым ёлкам. Она легла на землю щекой, и повернулась ко мне, глаза в складках закрылись не сразу. Земля осела. Дёрн на спине пополз, сомкнулся, кипрей встал, и через минуту перед нами стоял тёплый холм, тот самый, на котором мы ели котлеты, только теперь пень на вершине стоял криво, а со стороны ельника из дёрна торчала голова размером с телегу, с закрытыми глазами, и на морде у неё лежал сухой лист.

Я встал и подошёл.

Браслет я навёл на голову, в упор. Окно развернулось над запястьем, помигало и дало красную рамку.

[ОШИБКА БАЗЫ ДАННЫХ: ВИД НЕ ОПОЗНАН — Класс: — Ядро: Уровень — Эфир: земля — Состояние: —]

Статов не было, уровня тоже, зато стихию браслет всё-таки поймал, для этого ему хватило одного тепла. Пульс Ядра он взял не сразу, восемь ударов в минуту. У мангуста было сорок два, у медведя ночью, в самом плохом состоянии, тридцать. Восемь, и на каждом третьем-четвёртом ударе провал, я видел его на кривой, длинный, как будто Ядро забывало ударить и вспоминало.

— Это плохо? — спросил Матвей. Он подошёл и встал у меня за плечом, глядя на окно.

— Для мангуста это была бы смерть. Для него не знаю, у него нет нормы. Но провалы везде одинаковые.

Я убрал