Лекарь Фамильяров. Том 14 - Александр Лиманский

Энергия два. Ночью было четыре. За одну ночь он потерял столько же, сколько потерял бы здоровый зверь за месяц голода, и потерял это, лёжа на покосе и ничего не делая.

«…тяжело… тяжело… ты…»

Волна дошла с шага, и в ней было только это. Одно слово я слышал ночью, второго ночью не было. Он шёл ко мне. Ночью я стоял в десяти шагах от него и толкал в него, сам того не заметив, то же самое, что толкал в мангуста, тепло и покой, по привычке, как кладу ладонь на грудь любому зверю на столе, и ему на мгновение от этого стало легче.

Он это запомнил. Шесть часов он лежал на покосе, потом встал и пошёл туда, где ему было легче. Зверь пятого уровня, двадцать лет уходивший от людей, шёл к человеку, потому что человек один раз его погрел. Я это отметил и убрал подальше, думать об этом сейчас было некогда.

Я положил ладонь ему на грудь. Шерсть была жёсткая, с прозеленью, и под ней, глубоко, билось Ядро. Оно проваливалось через удар, и провалы были длинные, у мангуста вчера вечером они были реже.

Оболочку я нашёл целой, каналы к лапам были на месте и холодные, всё как вчера в сенях, только вчетверо больше и глубже. Я смотрел ему в глаз, зрачок был широкий, на свет не отвечал, я провёл ладонью перед мордой, и он не моргнул. Я отогнул десны пальцем, он позволил. Они были бледные, почти белые, и медленно наполнялись, я досчитал до трёх.

Этому нужен был стационар. Бокс, силовая линия, эфирограф и трое суток под капельницей со сменой пакетов по часам. Стационар был в четырёх часах отсюда, а медведь весил полтонны.

— Да пристрелить, и дело с концом, — подал голос Матвей у меня за спиной.

Он подошёл, пока я смотрел в зрачок, и стоял теперь шагах в пяти, с ружьём в руках.

— Мучается же. Пристрелить, а медведя поедим. Мясо-то хорошее, он жирный ещё.

— Не дам, — отрезал я.

Я встал. Сенклер и Гольдман тоже спустились, они стояли по обе стороны от Матвея. Я посмотрел на всех троих по очереди.

— Не дам. Его можно вылечить.

— Бросьте, Михаил, — спокойно Сенклер заговорил, он так говорил с профессорами, я это слышал по интонации. — Это аномальный зверь. Ничей. Он тут живёт давно уж, и никто его не видел. Вы представляете, сколько стоит вывезти отсюда полтонны? Через ручей, просеку, где нет дороги? И куда? В ваш стационар, в город, за четыре часа? Это медведь, Михаил. Ферал. Он никому не принадлежит, за него никто не заплатит и никто не спросит.

— Тогда либо так, либо никак, — ответил я.

Я говорил ровно, без нажима, и знал, что это слышно.

— Дальше я ничего делать не буду, Ричард. Ни здесь, ни в деревне. Вообще. Соберу сумку и уеду с Давидом Марковичем, и вы получите в конверте ровно то, что получали три месяца, лес как лес. Я приехал сюда, потому что у вас умирают звери, и вот один из них лежит у моих ног живой. Мы лечим всех аномальных зверей. Одними петами я никогда не ограничивался и начинать не собираюсь. Мне всё равно, ферал он, пет или фамильяр, и всё равно, чей он, ваш, ничей или государственный. Он дошёл до меня сам. Этого достаточно.

Глава 11

Сенклер смотрел на меня. Матвей смотрел на Сенклера.

Про сумку я сказал правду наполовину. Собрать её я мог, уехать тоже, а вот оставить здесь этого зверя, который лежал у моих ног и дышал через хрип, я уже не мог, и Сенклер, скорее всего, это понимал. Блеф стоил столько, сколько в него верили. Я держал лицо.

— Вот с этим я согласен, — отозвался Гольдман.

Он сказал это легко, как говорил про переправу, и сдвинул кепку на затылок.

— Ричард, я тебе не советчик, это твой лес и твой медведь. Но с формулировкой я согласен — всех, и петов тоже. Скажем так, мне нравится, как это звучит. Расходы, если что, я оплачу. Считайте, что вездеход уже мой.

— Ничего не надо, — буркнул Сенклер.

Он вынул из кармана телефон, посмотрел на экран, поднял его выше, ловя связь, и нашёл её на два шага левее, у ёлки.

— Это я, — сказал он в трубку. — Всех, кто в гостевом доме, к ручью. С верёвками и с брезентом. Пикап туда же. И вездеход. Какой найдёте, у Игнатова стоит, скажите, я просил. Сколько? Через час чтобы были у брёвен.

Он убрал телефон и посмотрел на медведя.

— Час, — бросил он мне. — Дальше от брёвен сюда они пойдут пешком. Вездеход через ручей не пройдёт, там дно песок, увязнет.

— Час у него есть, — ответил я.

Я в этом не был уверен, но сказать это надо было вслух.

Гольдман тем временем обошёл медведя по дуге, не приближаясь, и остановился с той стороны, где была морда. Он смотрел на неё, заложив руки за спину, так же, как смотрел на мохнача у себя на кухне, с тем же вниманием и без всякого страха, и я подумал, что страх у этого человека, скорее всего, отмер за ненадобностью много лет назад, вместе с привычкой спрашивать разрешения.

— Он меня слышит? — спросил Гольдман.

— Нет, — я уже доставал из сумки аптечку. — Он спит. Почти. Давид Маркович, отойдите, пожалуйста, на два шага. Вы мне свет закрываете.

Он отошёл, свет лёг на лапу.

Я поставил катетор в переднюю лапу, в вену на внутренней стороне, выше запястья. Вена у медведя была как шланг, промахнуться было трудно, трудно было её найти под шерстью, я выстригал шерсть ножницами из аптечки, по клочку, пока не увидел кожу. Кожа была серая, толстая, и игла вошла в неё с усилием.

Пакет нужно было куда-то повесить. Гвоздей на холме не было.

— Матвей, — я не поднимал головы. — Ружьё. Стоймя, прикладом в землю. Держите вот так и не двигайтесь.

Он посмотрел на ружьё, потом на пакет у меня в руке и на Сенклера. Сенклер кивнул. Матвей воткнул приклад в дёрн, взял ружьё за ствол обеими руками, как держат жердь, я повесил пакет на мушку. Ремень я захлестнул вокруг ствола, чтобы пакет не соскальзывал. Ружьё в его руках стояло ровно, лучше любого штатива, я таких штативов в жизни не видел, и он не спорил.

Стабилизатора я развёл всё, что было, остаток начатой ампулы и целую,