Ренард. Щенок с острыми зубами - Дмитрий Шатров

сам развернулся и пополз в лес. Цеплялся одной рукой, подволакивая вторую, оскальзывался на податливой хвое, но двигался вперёд. Медленно. Сил почти не осталось. Де Креньян уже больше елозил, чем двигался, и, всё же, не останавливался ни на миг.

Потеплел на груди амулет Трёх Богов. Немного. Почти незаметно. Да Ренард и не заметил, но сил словно прибавилось. Правда, надолго их всё равно не хватило.

Боль уже захлестнула всё тело, рана на плече жгла калёным железом, лицо постепенно превращалось в сплошной багровый синяк. Но Ренард стискивал зубы и полз. Через боль, через страх, через «немогу». Он лучше сдохнет здесь, чем остановится.

Сколько прошло времени, Ренард не знал. Он то и дело проваливался в небытие и выныривал снова. Сучья больно впивались в живот, колючки царапали кожу, сухие иглы кололи ладонь. Но Ренард полз, слабо понимая, кто он, где и зачем. Он почти привык уже к боли, когда к старой присоединилась новая.

Такой яркой вспышкой, что Ренард неосознанно подтянул колени к груди и сжался в клубок, но его развернуло, словно против собственной воли. К боли присоединился давящий липкий страх. Почему-то стыд. И отчаяние. Резануло внизу живота, ворвалось внутрь пульсирующей болью. Ренард взвыл раненым зверем и заколотился в безумном припадке. Он бился головой о землю, об корни, об пни.

Он желал умереть, но не приходило даже беспамятство.

Внизу живота резануло снова. И всё повторилось. Пульсирующая боль. Стыд. И отчаяние.

И снова…

И снова…

И снова…

Ренард уже не кричал, не стонал даже. Он лежал безучастно на подушке из хвои, из глаз катились крупные слёзы, жизнь утратила смысл. Краски мира померкли, выцвели и поблёкли. Всё вокруг стало серым. Почти мёртвым. Вот только Ренард почему-то всё ещё жил.

Древний амулет нагрелся уже целиком, камень ощущался раскалённым железом. Зашипела обожжённая кожа, на груди вздулись волдыри, но Ренард даже не дёрнулся. Не было сил.

Новая боль перечеркнула запястья, вернулась, прочертив острым клинком от лобка до грудины, и закончилась, чиркнув по горлу.

Раз.

И другой.

Ренард просто закрыл глаза и на этот раз потерял сознание.

***

Спасибо надо сказать строптивой корове по кличке Виви. Не взбреди ей в глупую голову мысль убежать в лес, хватились бы гораздо позже и тогда точно бы никого не спасли. Пастух отправился возвращать беглянку и покамест гонялся за строптивой скотиной, наткнулся на окровавленную курточку. Но пока он сообразил, что к чему, пока сообщил де Креньянам, времечко-то и прошло, а когда деревенских подняли, так и вовсе.

Ренарда нашли уже в сумерках. Глубоко в чаще леса, где он лежал окровавленный, израненный и побитый. Де Креньян убедился, что сын пока ещё жив, оставил его на попечение конюха с экономом, а сам возглавил поиски девочек. Ренарду наскоро перемотали раны обрывками его же рубахи и, как могли быстро, перетащили домой.

А в усадьбе уже единолично командовала Симонет. Госпожа де Креньян так распереживалась за пропавших детей, что старая кухарка сочла правильным напоить её сонным отваром и уложить спать. Но это и к лучшему, вид жестоко избитого сына, Орабель точно не перенесла бы. Когда мальчика устроили в постели, Симонет послала эконома за священником, а конюха за тёткой Клодиной.

Отец Онезим заявился первым.

- Бедный мальчик, — сокрушённо покачал головой церковник, заходя в спальню. Он уже знал о случившемся от прихожан.

- Ты делай что-нибудь, отче. Сам же говорил, тебя звать, в случае чего, — грубо оборвала его словоизлияния Симонет.

- Не меня, а господа нашего Триединого, — злобно зыркнул на неё священник. — И не звать, а взывать к Его милости.

Симонет ничего не ответила, но взгляд не отвела и посмотрела ещё требовательнее, чем раньше. Клирик недовольно поджал губы и подошёл к кровати вплотную.

- Плох, отрок, очень плох, — повторил отец Онезим и, опасливо покосившись на женщину, добавил: — но я сделаю всё возможное. Думаю, таинство елеосвящения облегчит страдания мальчика.

Он сложил руки домиком, уткнулся в них носом и забормотал молитву на тайноцерковном. Потом достал из рукава серебряную баночку с откидной крышечкой, макнул в неё палец и начертил на лбу Ренарда жирный крест. Баночку спрятал.

- Всё?! — удивлённо вытаращилась на клирика стряпуха.

Обряд и в самом деле занял от силы минут пять.

- Я сделал всё что мог, остальное в руках Господа, будем надеяться на лучшее, — истово перекрестился настоятель и, в свою очередь, требовательно уставился на кухарку.

Симонет сделала вид, что не поняла значение его взгляда и принялась молиться, но такое проявление набожности клирика почему-то не устроило. Он громко кашлянул и сказал уже прямо:

- Ритуал елеосвящения требует много сил от слуги Господа, и было бы неплохо, если бы ты вознаградила скромного служителя церкви за его непосильный труд, — отец Онезим потянул острым носом и благолепно улыбнулся. — Слышу чудный запах копчёного мяса. Это помогло бы восстановить мои силы. И бутылочку вина с ваших виноградников, дочь моя. Если можно, прошлогоднего урожая, очень уж недурственный букет получился.

Симонет обречённо вздохнула, глянула на него недобро и вышла из спальни. Отец Онезим на цыпочках прокрался за ней к двери и навострил уши. На кухне послышался тяжёлый стук, словно окорок на стол кинули, какая-то возня, что-то многообещающе звякнуло. Клирик довольно кивнул, вернулся на прежнее место и принял смиренную позу — сложил руки на груди, очи воздел горе, плотоядную улыбку только скрыть не смог. Не получилось. Очень уж сильное испытывал предвкушение.

За его спиной раздались шаги, отец Онезим обернулся и охнул — в его живот впечаталось нечто круглое и тяжёлое.

- Вот держи, — сказала кухарка. — Тыква этого урожая и ведро кабачков.

- Но я же… а мясо? — обиженно захлопал глазами клирик.

- Мясо не поспело ещё, — отрезала Симонет, — а этой тыквы тебе на декаду хватит. Господь призывает к умеренности и не приемлет чревоугодие, забыл?

- Но я… елеосвящение… как же? — растерянно пробормотал настоятель, потом немного собрался и сказал уже твёрже: — В писании сказано, что каждый труд должен быть облагодарственен.

- А ещё в писании сказано, по делам и воздастся, а ты тут еле освятил и крестик нарисовал маленький, — с твёрдостью в голосе возразила стряпуха. — Так что благодарствуй отче, и скатертью тебе дорога восвояси. Сам-то донесёшь или в другой раз заглянешь?

Клирик поначалу подумал, что Симонет предложит ему помощь, но услышав про другой раз,