Запретный плод. Невеста в залоге - Альма Смит

Я положила трубку. Руки слегка дрожали. «Федоров и партнеры». Это был не Макс. Это мог быть только он. Виктор. Он нашел меня. Не просто нашел — он вторгался. Оплачивал какие-то процедуры в дорогой клинике. Что это было? Новый способ выразить «заботу»? Чувство вины, дошедшее до абсурда? Или… проверка? Проверка того, возьму ли я на этот раз его подачку, замаскированную под медицинскую услугу?

Ярость, знакомая и ядовитая, снова поднялась во мне. Он не оставит меня в покое. Никогда. Он будет преследовать меня, даже уехав, даже исчезнув. Его тень, его деньги, его чувство собственности будут висеть надо мной вечным проклятием.

Весь оставшийся день я провела на взводе. Каждый звонок заставлял меня вздрагивать. Я ждала, что вот-вот появится Игорь с новой сумкой денег или новым «предложением». Но ничего не произошло.

А вечером, выходя из офиса, я увидела его. Не Игоря. Его.

Он стоял у подъезда, прислонившись к стене, в темных брюках и светлой рубашке, без пиджака. Солнце садилось, бросая длинные тени. Он смотрел куда-то в сторону, и в его позе была не привычная властная собранность, а какая-то усталая рассеянность. Он похудел. Лицо казалось жестче, седины у висков стало больше. Он выглядел… обычным. Обычным уставшим мужчиной средних лет. И от этого было только страшнее.

Он заметил меня первым. Его взгляд нашел меня в толпе выходящих сотрудников, и в нем не было ни торжества, ни угрозы. Была лишь тяжелая, неотменимая уверенность. Он пришел. И мы должны поговорить.

Я замерла на месте. Инстинкт кричал — развернись, беги, затеряйся в толпе. Но ноги словно приросли к асфальту. Бежать было некуда. Он нашел меня здесь, найдет и в другом месте. Это нужно было закончить. Раз и навсегда.

Я сделала шаг, потом другой, и пошла прямо к нему. Сердце колотилось, но дыхание было ровным. Я подошла и остановилась в двух шагах. Он не двигался, просто смотрел на меня. Его глаза, серые и все такие же пронзительные, скользнули по моему лицу, по моей строгой блузке, по папке с документами в моих руках.

— Алиса, — сказал он. Просто. Без приставки «здравствуйте» или «привет». Как будто мы виделись вчера.

— Что вы здесь делаете? — мой голос прозвучал холодно, ровно, как я и тренировалась.

— Ждал тебя.

— Зачем? Чтобы предложить очередную клинику? Или, может, оплаченный отпуск? Я же сказала вашему посыльному — мне ничего от вас не нужно.

— Я знаю. Игорь передал. Это не про деньги. Это про другое.

— У нас нет ничего «про другое». Наши счеты закрыты. Вы сказали сами.

— Я ошибался, — он произнес это тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. — Счетов не закрывают. Их либо оплачивают до конца, либо несут с собой. Я нес свой. И понял, что несу его неправильно.

Он оттолкнулся от стены и сделал шаг ближе. Я не отступила.

— Пойдем куда-нибудь. Поговорим. Не здесь.

— Я не хочу с вами никуда идти. Скажите, что хотите, и уйдите.

— Я не могу сказать это на улице. И ты не захочешь, чтобы это услышали посторонние. — В его голосе прозвучала знакомая, железная нота, но в ней не было приказа. Была… просьба. — Пожалуйста.

Это «пожалуйста» обезоружило меня сильнее любой угрозы. Я никогда не слышала, чтобы он его произносил. Я молча кивнула. Он повел меня не к машине, а в маленький, неприметный парк через дорогу от офисного центра. Мы сели на лавочку в стороне от дорожек. Между нами лежало полметра пустого пространства, но оно казалось бездонной пропастью.

Он молчал, глядя на закат, окрашивающий небо в грязно-оранжевые тона. Я ждала, сжимая в руках папку, как щит.

— Я уезжаю, — сказал он наконец. — Навсегда. В Швейцарию. Дела передал, компании продал или отошел от управления. Здесь мне больше нечего делать.

Я промолчала.

— Макс… — он сглотнул. — Макс не простил. И не простит. Мы говорим. О делах. О чем угодно. Но не об этом. Не о тебе. Между нами — вечная стена. И это моя вина. Только моя.

Он говорил не для того, чтобы вызвать жалость. Он констатировал факты, как всегда. Но теперь в этих фактах была личная, невыносимая горечь.

— Зачем вы мне это говорите? Чтобы я почувствовала себя лучше? Поздно.

— Не для этого. Я говорю, чтобы ты поняла контекст. Я проиграл. Во всем. Войну с сыном. Войну с собой. Единственное, что у меня осталось… это возможность сделать одну последнюю вещь правильно. Исправить одну ошибку. Не все. Одну.

Он повернулся ко мне. В его глазах не было прежнего огня. Была глубокая, иссушающая усталость.

— Я следил за тобой. Знаю, где ты работаешь. Где живешь. Что учишься. Я знаю, что ты отказалась от денег. Знаю, что выкарабкиваешься сама. — Он сделал паузу. — Я горд тобой.

Эти слова ударили меня, как физический толчок. От неожиданности и абсурда. Я засмеялась — коротко, сухо, безрадостно.

— Горды? Вы? Человек, который меня сломал? Это новый уровень цинизма?

— Нет. Это признание. Ты оказалась сильнее, чем я рассчитывал. Сильнее, чем я. Я пытался сделать из тебя свою копию. Холодную, расчетливую. Но ты взяла от меня только инструменты. А душу… душу оставила своей. И эту свою душу ты заставила выжить в аду, который я тебе устроил. Это… достойно уважения. Даже от такого, как я.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Он не пытался манипулировать. В его словах не было лести. Была та самая, страшная честность, которую я ненавидела и которой не могла не верить.

— И что теперь? Вы пришли проститься? Получить благословение? — в моем голосе зазвучала горечь.

— Я пришел предложить сделку. Последнюю. — Он достал из внутреннего кармана пиджака длинный конверт и положил его на лавочку между нами. — Это не деньги. Это документы. На квартиру. Небольшую, две комнаты, в центре, но в старом фонде. Она оформлена на офшорную компанию, которую невозможно отследить до меня. Юридически она чиста. Ключи и все документы здесь.

Я уставилась на конверт, как на змею.

— Еще одна попытка откупиться? Только уже не наличными, а недвижимостью? Оригинально.

— Это не откуп. Это возврат долга. Того самого, первого. За царапину на машине. Ты заплатила мне за нее своей жизнью, своей болью, своим падением. Это неправильная цена. Справедливая цена — ремонт и моральный ущерб. Квартира — это переплата, но другого способа вернуть тебе хоть что-то у меня нет. Это не подарок. Это… реституция.

Он говорил спокойно,