Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Ор-р-р-ре-о-о-ол! — завопила она и тут же зажала ладонью рот, посмотрела на наши окна и теперь уже осторожно сняла и поставила перед Генкой свои черные со сбитыми носками полуботинки.

Мы разместились по обе стороны ручья, Васютка и Нинка здесь же, притихли, вроде бы как в сговор со старшими вступили. А Генка закатал рукава, устроился удобно, взял Лизкин полуботинок, оглядел, что-то прикинул в уме.

— Шнурки убери, а то измажу, — обмакнул кисточку. — Все оботрите свою обувь — принимается только в чистом виде! — Провел по носку.

Пошла работа! Я сняла свои сандалии, тоже думала-волновалась: какие получатся мои сандалии? Хватит ли лаку на всех? Согласится ли еще Генка их красить — на них рисунок из дырочек… — И только совсем я тогда не думала, как на это посмотрят родители. Вполне может случиться, что мама возьмет полотенце и пройдется несильно, для острастки больше, по нашим задам и скажет «Когда вырастете да зарабатывать сами станете, тогда и дикуйтесь над обутками, изводите их. А пока — отец отдыха не знает, отработает тяжелую смену да до полночи обутки чинит, чужие и ваши, чтоб босиком не бегали, ноги не простудили бы да не повредили… А на вас все как горит…» И может не отпустить на улицу играть. А папка? Папка нас даже пальцем не тронет… Может, скажет, что неладно ведь сделали, а то просто горестно покачает головой, и тогда нам станет очень его жалко, и раскаянье полное наступит, только что оно, раскаянье-то, когда дело сделано и не поворотишь уж ничего, не поправишь, только дашь сам себе закаину в душе, что больше уж никогда… чтоб хоть раз еще… Все! А бить он не станет. Он и на маму-то один только раз замахнулся, не то что, к примеру, Костя-околыш… Давно еще. Непривычно и смешно все тогда получилось и нисколько было не боязно. Папа где-то с Евдокимом Кузьмичом выпили, и он долго не приходил домой. А мама очень беспокоилась. И когда он заявился, тяжело перешагнув через порог, она от обиды, что сердце у нее все изболелось, пригрозила: «Вот возьму ухват да как отхожу вас вместе с Кузьмичом…»

Папке это, конечно, не понравилось. Он постоял посреди кухни, посмотрел на мать, на ухват, потом схватил со стола поварешку и сильно замахнулся: «Вот как ошпеньтю поварешкой — станешь знать, как аркаться!..»

Мать даже не испугалась нисколько, только отступила к печи. А мы врассыпную побежали из избы, друг дружку толкаем.

Немного погодя вышел в ограду отец, обиженный, смущенный и сердитый. Посидел под навесом, покурил, подумал о чем-то, затем вытащил из угла плаху, на которой дрова кололи, топор взял, острие пальцем проверил и начал пластать чурбаки. Сильно он в работе тогда разошелся — поленья, как щепки, разлетались. Тем дело и кончилось — пьяненький да рассерженный отец мог гору своротить.

А нам нравилось, когда папка был чуть-чуть выпивший — сразу делался ласковый, добрый, все запеть пытался «По Дону гуляет» и хвалил нас, обновки обещал. «Вот как справимся маленько, — говорил, — так и купим вам новые катанки к зиме, может, которым и по пальтишку…» А глаза осоловелые, руки усталые на коленях покоятся, а то все в работе, все заняты…

Сандалии мои и у всех обуточки сделались лучше новеньких! Прямо загляденье! Ребята разобрали всяк свою обувь и унесли домой, чтоб просохли. А мы свои выстроили на крыше дровяника.

Однако чем бы мы ни занимались, дело сводилось к одному: я или Лизка оборудовали под навесом парикмахерскую, приносили из дому ножницы, а то и двое, платок или полотенце, одеколон из фиалок или незабудок делали и начинали работу с клиентами. Для начала выбирали самых податливых. Я в тот раз проявила невозможное терпение и выдержку — устояла перед соблазном, не съела одну конфетку, берегла на крайний случай: за такую конфетку хоть Васютка, хоть Нинка согласятся на все.

С Васюткой проще: на его стриженой голове не много чего придумаешь и изобразишь, хорошо еще, что волосы успели отрасти и «лесенки» сровнялись. Я усадила младшенького на невысокий ровненький чурбачок, накрыла маминым головным платком, подоткнула его за ворот рубашонки — все, как в настоящей парикмахерской! Затем погладила его по голове — так всегда делал отец. Васютка, склонив голову, затих. Я легонько, чтоб не прищемить кожу, подровняла волосы сзади, затем выстригла полукружьем над ушами, чтобы как у Антона, осмотрела свою работу, ножницами пощелкала, соображая, где и как стричь дальше. Дальше я решительно, сколько могли захватить ножницы, тщательно выстригла ему макушку, затем сделала «пробор» — вышло очень хорошо, и тогда я такие же «проборы» выстригла от макушки к ушам и к шее. Получилось смешно и интересно: Васюткина голова с боков и сзади стала походить на татарскую тюбетейку. Под смех и громкие советы «зрителей» я весело продолжала фокусничать над головой братишки.

За работой не заметила, когда появились Верка Князева и Генка Стрижов со своими младшими братишками. Прислонившись к ограде, с улыбкой и сочувствием к Васютке наблюдали за моими действиями Коля и Володя. Забыв про осторожность, я несколько раз сильно прихватила Васютку за кожу, и тут он не выдержал, решительно слез с чурбака, выпутался из платка и побежал было прочь, да вернулся — потребовал конфетку.

Услышав, что мать в сенках звякнула подойником, собираясь доить корову, я тут же села на чурбак как ни в чем не бывало, Лизка спрятала за спину платок и ножницы. Пока мама доила корову, мы, прислушиваясь, как молочные струи звонко бились в серебристо-светлый подойник, говорили про отметки в школе, о том, что впереди лето целое — красота!

Васютка привык к тому, что мать, выходя из стайки от коровы с полным подойником парного молока, посылала его за кружкой, и, взяв с выступающего зауголка ситечко, сдувала с него невидимую пыль и наливала полную синюю с цветочком кружку молока. Васютка с короткими передышками выпивал все молоко, оставляя вокруг рта белый и прозрачный, как тончайшее кружево, пенисто-молочный ободок, и, сыто икнув, уходил от стайки.

Он и сейчас, никто и не заметил когда, сходил за своей кружкой, сел на нижнем бревешке и, когда открылась из стайки дверь и мать перешагнула через высокий порог, протянул ей кружку.

— Господи! — увидев Васютку, изумленно произнесла она. — Это кто же так обкорнал-то тебя? — Отставила в сторону подойник, присела перед младшеньким, оглядела его всего, погладила по шершавой, местами