Скрежет в костях Заблудья - Arden

Чур помолчал. Алена чувствовала, как он возится там, внутри, устраивая гнездо из носового платка.

— А он уже умер, Алена, — глухо донеслось из кармана. — Дом умер сегодня утром.

Игнат остановился. Обернулся.

— Как умер? Мы ж там ночевали. Печь топили.

— Топили… — передразнил Чур, высунув голову. — Ты трупу тоже можешь грелку поставить. Он от этого теплым станет, но живым — нет.

Домовой посмотрел назад, туда, где за крышами скрылся высокий конек крыши Вериного дома.

— Дом жив, пока в нем есть Хозяйка. И пока в нем есть Смысл. Вера была Смыслом. Книга была Смыслом (хоть и дрянным). А теперь?

Он посмотрел на Алену своими желтыми глазами.

— Ты уходишь. Книгу уносишь. Вера в могиле. А я кто? Сторож пустоты? Я бы сидел там, паутину караулил, пока крыша бы мне на голову не рухнула.

Чур вздохнул — тяжело, по-человечески.

— Скучно это, внучка. Я за тридцать лет на это болото насмотрелся. Тошно. А ты говоришь — робот-пылесос. Микроволновка.

Он мечтательно прищурился.

— Интересно же. Вдруг там, в городе, домовые по вай-фаю бегают? Или в розетках живут? Я ж, считай, деревенщина. Мира не видел.

Алена улыбнулась.

— Ты просто авантюрист, Чур.

— Я практичный! — фыркнул он. — Если уж помирать, так с музыкой. Или с пользой. А сидеть пнем и ждать, пока Михалыч дверь выломает — увольте.

— Михалыч… — напрягся Игнат. — Кстати о птичках. Где он? Магазин закрыт был, когда мы шли.

— Михалыч сейчас занят, — махнул лапой Чур. — Он армию собирает.

— Армию? — Алена остановилась.

— Ну а то. Ты его унизила. Книгой пугала, тушенку отжала. Он такое не прощает. Он сейчас всех своих должников трясет. Всех, кто у него на крючке. «Кильку жрал? Жрал. А ну, бери вилы, иди ведьму ловить».

Чур похлопал лапкой по ткани кармана.

— Так что, ребята, шевелите поршнями. У нас фора небольшая. К вечеру он нас искать начнет. А нюх у него хороший, на страх и на Книгу настроенный.

Игнат помрачнел. Поправил ружье.

— Значит, в Школу — и сразу в Лес. Нечего тут рассиживаться.

— А почему в Школу? — спросила Алена. — Коробка с зубами указывала на Скит. Скит в лесу. Зачем нам крюк делать?

Игнат сплюнул в пыль.

— Потому что «Поляна Трех Сестер» — это ориентир для лешего. А для человека это просто три елки посреди болота. Там трясина. Там «окна» (это когда трава растет, а под ней — бездна). Без карты мы там ляжем через километр.

— А в Школе карты есть?

— Должны быть, — кивнул Игнат. — До Тумана там мелиораторы штаб держали. Болота осушали. У них карты подробные были, каждый ручеек прописан. Если архив цел — найдем проход к Скиту по твердой земле.

— Если цел… — проворчал Чур. — В Школе сейчас тоже… весело.

— А там кто? — спросила Алена. — Тихие?

— Хуже, — сказал Чур. — Ученые.

— Что?

— Придем — увидишь. Только рот не разевай и на вопросы не отвечай. Они информацию любят больше, чем Михалыч тушенку. Затянут в разговор — очнешься через год за партой, с таблицей умножения вместо мозгов.

Они свернули за угол.

Перед ними открылась площадь, в центре которой стояло двухэтажное кирпичное здание.

Старая советская школа. Типовой проект. Белые колонны у входа, облупившаяся штукатурка, большие окна.

Но в отличие от остальных домов, Школа не выглядела мертвой.

Окна были чисто вымыты. На подоконниках стояли горшки с цветами (правда, цветы были сухими, но горшки — ровными рядами).

Над крыльцом висел красный флаг. Выцветший до бледно-розового, но аккуратно подшитый.

А на дверях висела табличка. Свежая, написанная мелом на черной доске:

«ИДЕТ УРОК. ТИШИНА».

— Пришли, — шепнул Игнат. — Оружие на виду не держи. Они пугаются. Но палец с крючка не снимай.

Алена посмотрела на школу. От здания веяло не угрозой, а каким-то безумным, стерильным порядком.

— Чур, — шепнула она карману. — А кто там главный?

— Тамара Павловна, — ответил Чур, и в его голосе прозвучало уважение пополам с ужасом. — Директор. Она еще при Брежневе тут всем заправляла. Туман пришел, люди с ума сошли, а она… она просто расписание не поменяла.

— И что она делает?

— Учит, — сказал Чур. — Того, кто попадется.

Игнат толкнул тяжелую входную дверь.

Она открылась бесшумно (петли были смазаны!).

Из темноты вестибюля пахнуло мелом, половой тряпкой и старой бумагой.

Запах первого сентября.

Запах детства.

Но здесь, в Заблудье, он пугал сильнее, чем запах гнили. Потому что гниль — это естественно. А школа посреди ада — это патология.

Где-то в глубине коридора звякнул школьный звонок.

Дзынь-дзынь-дзынь!

— Опоздали, — прошептал Чур, прячась глубже в карман. — Урок начался.

Внутри было тихо. Не той ватной, гнетущей тишиной, что висела над болотами, а тишиной дисциплинированной. Тишиной, которая наступает, когда учитель входит в класс.

Под ногами не скрипели половицы — пол был выкрашен свежей (откуда?) рыжей краской и натерт до блеска. В воздухе висела взвесь меловой пыли, щекочущая нос.

Стены коридора были выкрашены в казенный синий цвет. На них висели плакаты, нарисованные от руки на обратной стороне старых обоев:

«ЧИСТОТА — ЗАЛОГ ПАМЯТИ».

«ПОВТОРЕНИЕ — МАТЬ ВЫЖИВАНИЯ».

«НЕ ЗАБЫЛ САМ — НАПОМНИ ТОВАРИЩУ».

Алена шла, стараясь ступать неслышно. Эхо её шагов казалось кощунственным грохотом в этом храме порядка.

— Жутко, — прошептала она. — Чище, чем у нас в клинике.

— Тамара Павловна грязь не любит, — отозвался Чур из кармана. — Она говорит: «Грязь снаружи — грязь в голове». А тех, у кого грязь в голове, здесь быстро списывают в утиль.

Игнат крепче сжал ружье. Он чувствовал себя неуютно. Лес, волки, болота — это было понятно. А школа… Школа вызывала в нем давно забытый детский трепет перед двойкой и вызовом родителей.

— Где тут география? — буркнул он. — На втором этаже?

— Ага. Кабинет 204. По главной лестнице и направо.

Они прошли мимо ряда вешалок. На крючках висели ватники, старые пальто и шапки-ушанки. У каждой вещи был номерок, вырезанный из картона.

Порядок. Безумный, идеальный порядок.

Вдруг из-за приоткрытой двери слева донесся голос.

Женский. Строгий. С металлическими нотками, от которых невольно хотелось выпрямить спину.

— …Итак,