Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту - Франсуа Жульен

что влечет его, открывая Безразличному, не следует из функциональной логики хода вещей. Дело тут уже не в душе, а в «одушевлении»: благодаря пустому полное дышит; получая от пустого поле действия перед собой, вещи выходят из бесплодного замыкания в себе и, благодаря их расширению-уклонению, становятся экспансивными, распространяются и устремляются к бесконечности. А ведь это то самое действие, которое, согласно древним формулам китайской мысли, вершит в нас дух: определяющая его активность состоит (не в чем ином, как) в том, чтобы «со-общать»i, осветлять, проницать и устремлять дальше.

Предлагая, таким образом, совершенно иной способ проникнуться духовным, игра пустого и полного выводит нас на путь осмысления того, что может быть атеистическим духовным, то есть не нуждающимся для самоутверждения в фигуре некоего теос[79], не привязанным к сверхъестественному и, следовательно, не порывающим с осязаемым и конкретным. Наше отношение к присутствию в результате также приобретает оттенок двусмысленности. С изнанки присутствия заполняющего, унаследованного нами от онтотеологии и предстающего, меняя маски из сотериологического реквизита, поочередно экстатическим, эпоптическим[80], апокалиптическим: Око видит свыше, «пред Лицем Его», с нами Бог, «бытие» – вот, Dasein и т. д., – китайская мысль, разоблачая это присутствие-парусию («выяснение»), выявляет присутствие-погребение – сулящее не блаженство, а бесплодие, не глоток воздуха, а удушье. Не чудесное, а смертоносное. Заполненность не дает дышать. Китай почти не знает абсолюта Любви – а разве не нуждается этот абсолют, дабы развернуться, в онтотеологической опоре, в превосхождении хода вещей, в Бытии, Вечности, Боге? И если присутствие липнет, если «бытие» сгущает, между тем как всё должно продолжать течь, то предписанием со стороны царственного «пути», дао, – предписанием этическим и лишь затем эстетическим, – будет: не замыкаться в существах и формах, но и не отрекаться от них. Живопись, как и мудрость, требует не-привязанности и не-отрешенности: согласно правилу жизни, которое встречается и в трактатах по живописи, она требует не «отрываться», но и не «прилипать».

VII. Не отрываться, но и не прилипать

1

Есть одно рассуждение, сложенное в круг наподобие силлогизма, которое занимает в китайской теории живописи место онтологической дедукции и парадигматически определяет возможность «великого образа». Формулируя в своем сцеплении отношение, которое следует поддерживать с формой и конкретным, оно очерчивает условия, при которых живопись не вязнет в себе и не оказывается заброшенной. Это рассуждение оставил Ван Би (III век) в начале своего труда о «Дао дэ цзин» («Лаоцзы чжилюэ», с. 195).

Подведем вслед за ним наши краткие итоги. Мы выяснили, что «то, за счет чего» порождаются сущие, и то, за счет чего реализуется действие, с необходимостью берет начало в преддверии конкретных расхождений, на стадии «не имеется» (ничего актуализированного), в обезразличивающих-гармонизирующих Недрах Процесса. Именно это, находящееся у самых пределов чувственно данного и уклоняющееся от нашего восприятия, не поддаваясь актуализации в виде одной индивидуальности в ущерб другим, является – в качестве образа – «бесформенным», а в качестве звучания – «почти беззвучным». Мы выяснили, что если образ приобретает конкретную-частную форму, то он уже не может быть «великим образом»; и если звучание разворачивается в виде звука, актуализированного и, стало быть, исключительного, – в виде такой ноты, а не другой, – то вследствие этого расхождения оно уже не является гармоничным «великим звучанием». В то же время мы заключили, что «великий образ» не имеет возможности раскрыться, если не приобрели форму частные образы, так же как и гармоничное «великое звучание» не может свершиться, если не возникли отдельные ноты. Поэтому частные образы должны приобрести форму, но так, чтобы в них не «проявляло господства»a ничто конкретное, – тогда великий образ сможет раскрыться. Или же отдельные ноты должны возникнуть, но так, чтобы дух «не нацеливался»b на них, – тогда сможет свершиться великое звучание[81].

Эти три утверждения сцепляются в доказательство: 1) великий образ, который актуализируется в виде конкретной и индивидуированной формы – то есть является именно этим, а не тем, – уже не может быть великим образом, удерживающим в себе совозможность, которая и составляет его полноту; 2) но великий образ не может обойтись без конкретных форм, не может без них существовать; следовательно, 3) условие возможности великого образа заключается в его реализации через конкретное, но так, чтобы сам он не поддавался руководству со стороны этого конкретного, то есть формы, и чтобы дух, направляясь на конкретное – фокусируясь на нем, связываясь с ним, – не тонул в частичности и не терял тем самым из виду гармоничной целостности. Гармоничной – ибо, превосходя простой параллелизм, форма и звук смыкаются и сообща излагают условие расположенности, создающей «великий образ» в феноменальном плане (сян обозначает и то и другое – и образ, и феномен). Если имеется конкретное, которое «господствует» над образом, «руководит» им, ведя его к овеществлению, – или, в коррелятивном плане, если дух «нацеливается» на него, «фокусируется» на нем, тут же подчиняясь логике привязанности, а значит, и исключения, – то частное, получая приоритет, делает образ анекдотичным, а дух, позволяя частному себя привлечь, уже не бродит в образе по своей воле.

Наперекор увязанию образа-феномена в своей единичной актуализации, в противовес закрепощению духа индивидуальными определенностями, его зацикливанию на них, «великий образ» пребывает в «порыве», остается экспансивным: проявляясь в конкретных формах, он остается населен смутным и расплывчатым, которые бесконечно разворачивают его; изображая и показывая одну сторону, он удерживает в своих недрах множество других возможных сторон; наконец, реализуясь вполне, он остается насквозь пронизан энергией пустоты – «бездонного» (сюаньc), – приоткрывающей его безразличному[82]. Иначе говоря, он сохраняет долю неизбывно уклончивого даже внутри своей определенности; его власть остается рассеянной всюду. Ибо, как мы знаем, «к тому, кто держит в руках великий образ, прибудет весь мир». Но так как через великий образ продолжают действовать, разворачиваясь в нем, недра «неоформленного» и «неактуализированного», то этот мир, прибывающий к нему и поддающийся его влиянию, не позволяет, заключает Ван Би, точно, то есть в данном случае конкретно, «выяснить», что же составляет его власть.

Следовательно, живописать, изображать – значит изображать конкретную, единичную форму, не вступая, однако, в зависимость от нее. Так, чтобы эта форма не запечатывалась, не запиралась в себе, настаивая на своей фактичности, и, стало быть, чтобы не возникало искушения «прилипнуть» к ней; но в то же время не нужно и «отрываться» от этой формы, чтобы, отбросив ее конкретный характер, воссоздать ее в другом, отдельном от нее плане идеального (духовного) и символического: «великий образ» – не символ, разворачивающийся в идею. Иначе говоря – не примыкая, но и