Великий образ не имеет формы, или Через живопись – к не-объекту - Франсуа Жульен

погруженной в мир деятельности. Эта польза образует, если можно так выразиться, технико-практическое знание – во всяком случае, знание не теоретическое и не отрешенное от пользования вещами (Хайдеггер называет его «осмотрительностью», Umsicht, в смысле понимания «употребительности» вещей и способности направлять «орудование» ими, Hantieren[67]). Поскольку перспектива, развиваемая китайской мыслью, – это перспектива способности-емкости, действующей внутри хода вещей (способности-емкости мира как он «идет»), Лао-цзы мыслит пустоту единственно с точки зрения ее действенности и даже берется выявить ее неистощимый запас. Невозможно вопрошать о существовании пустоты, потому что постоянно, до всякого выстроенного знания и даже до всякого «вопроса о знании», проявляет себя ее работа:

Тридцать спиц сходятся в ступице:

там, где нет ничего, есть польза-работа повозки.

(§ 11)

Пустота ступицы (modiolus, тж. – «вазочка»[68]) есть то, что позволяет спицам сходиться, колесу – вращаться и, как следствие, повозке – двигаться. Подобным образом комната непригодна для жилья, она, по правде говоря, даже и не комната, если все ее стены сплошные. Но прорубите дверь, чтобы можно было входить и выходить, окна, чтобы в них можно было смотреть и чтобы в комнате было чем дышать, и благодаря открытию этих пустот комната сможет приносить пользу. «Там, где нет ничего, – повторяет Лао-цзы, ибо это положение непревосходимо и потому формулировка его неизменяема, – есть польза (работа) комнаты».

3

А теперь рассмотрим также тот опыт, то делание, с которого начала проявлять себя в разных частях света человеческая активность. Его свидетельства, как мы знаем, имеются на заре всех цивилизаций: я имею в виду изготовление сосуда из глины. Сосуд, пустая внутри ваза – чему они нас учат? Хайдеггер вывел из пригодности вазы первозданную сущность «производства» (her-vor-bringen) и, вслед за нею, согласно еще не деконструированной (недеконструируемой?) складке европейской метафизики, – саму модальность алетейи[69] как движения самопроявления истины: ведь благодаря вазе «нечто потаенное прибывает в непотаенное»[70]. Изъяв вазу из области банального и из забвения Бытия, Хайдеггер превознес ее до онтологического достоинства, в соответствии с которым она удерживает, собирает и проявляет – три эти глагола напоминают о себе в слове алетейя – символическую «Четверицу» Земли (из которой ваза сделана) и Неба (к которому она вознесена), то есть мира божественного и мира мертвых, обращающего к божеству жертвенное возлияние. Короче говоря, вокруг вазы Хайдеггер сосредоточил великую мифорелигиозную сцену человечества. А Лакан, подхватив его почин, но переместив предмет рефлексии с истины на смысл, представил эту вазу, сделанную из глины-земли, как введение в мир означающего. В силу пустоты, которую она создает, ваза есть «чистое означающее», ибо в своей пустоте не является означающим никакого частного означаемого: таким образом, «пустое и полное входят через вазу в мир, который сам по себе не ведает ничего подобного». И поскольку пустота, вводимая вазой в мир, есть лишь представление пустоты, исходя из которой она сама создана, ваза, в свою очередь, представляет «Вещь», эту «пустоту в центре реального»[71].

Но представим себе, что эта ваза, сделанная из глины, более не служит образом ни для чего, не несет в себе никакого вычитываемого нами в ней символизма. Представим себе, что ее пустота продиктована только пользой. Остается ли в ней тогда «повод» (для рассуждения, для вопрошания) и может ли она по-прежнему вдохновлять – интриговать – мысль? Иначе говоря, я решил пройти через Хайдеггера и Лакана до того, как обратиться к Лао-цзы, и ввиду того, что к нему обращусь, потому что этот обход, это усложнение показались мне полезными – в качестве контрастного фона – для подступа к формульной простоте «Дао дэ цзин», не допускающей никаких инсценировок и воздерживающейся от побуждения не то что к противопоставлению, а даже и к напряжению. Всё это предохраняет ее от стяжки смысла и делает неизобретательной – и мы рискуем оказаться безоружными перед нею: в самом деле, что может быть более невнятным, чем не-стройное, не-дерзкое, а в данном случае еще и не-«полагаемое», не-выдвинутое (ибо воздерживающееся от всякой «тетичности»)? Не связывая опыт сделанной из земли вазы ни с откровением Бытия, ни с явлением Смысла (Бытие и Смысл, или Бытие, а вслед за ним Смысл, – вот два великих философских и драматических, но сколь плодотворных, фантазма «Запада»), Лао-цзы сразу отказывается от того, что могло бы позволить вазе воплотить наш древний миф о сотворении. И впоследствии ваза не будет им использоваться ни для онтологического обоснования сущего, ни для разгадки тайны nihil[72] и Начала. В своей экономной повторности формула Лао-цзы, плотно вставленная между двумя цитированными выше, не задает никакого вопроса, не взывает ни к какому истолкованию и столь же надежно охраняет нас от поэтизации-сакрализации (в духе Хайдеггера), сколь сама остается беззащитной перед невообразимостью Вещи и «отверстия»:

Вылепить глину и сделать из нее вазу:

там, где нет ничего, есть польза-работа вазы.

(§ 11)

Ваза удержана в своей чистой пригодности, и, поскольку ничто иное не превосходит и не замыкает ее, речь, собственно, идет даже не о пригодности (этот термин оказывается прозаичным), а лишь о том, в силу чего постоянно (сокровенно) через посредство пустоты совершается действие: стенки вазы заключают в себе пустоту, поэтому ваза содержит и может служить. Здесь ваза ничего не представляет (ни как откровение, ни как означающее и т. п.), не отсылает ни к чему другому, нежели она сама, ничего не воплощает (даже Творения), не несет никакого символизма и даже не входит в построение или доказательство чего бы то ни было. Она не дает места ни для какого воображаемого воспарения. Лао-цзы ограничивается следующим: прореживаясь внутри и расширяясь по краям, ваза может служить в качестве вазы. Это прореживание-расширение достаточно ее описывает. Она служит-работает подобно тому, как пустота ступицы позволяет колесу вращаться, а пустота дверей и окон позволяет комнате быть жилой.

Из трех образов, которые, стало быть, суть вовсе не образы, а только лишь три характерных случая – ступица, ваза, комната, – Лао-цзы выводит формулу, которую невозможно понять, если видеть в ней хотя бы крупицу онтологии:

Вот почему то, что есть, ценно как выгода,

а то, чего нет, ценно как польза-работа.

(Там же)

Как объясняет Ван Би, ценность того, что есть, в качестве выгоды во всех приведенных случаях «опирается» на ценность в качестве пользы-работы того, чего нет (подобным образом, как мы уже знаем, то, что имеет форму, должно опираться на бесформенное).