Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

сути дела, перечеркивающим все усилия автора, нам остается только подписаться, и совершенно непостижимо, как тремя страницами ниже из-под того же пера вышли совсем другие строки: «Rugiland “Происхождения лонгобардов” доказывает, что это имя продолжало существовать как повсеместно (! — А. Н.) распространенный хороним» (ibid., s. 118). Заключает Э. Цёлльнер неутешительным выводом: «После X в. (и до этого времени, если не принимать предлагаемую Э. Цёлльнером интерпретацию «ругов» «Раффельштеттенского устава». — А. Н.) имя “руги” ни разу не встречается в живой этнонимической номенклатуре Северной Австрии» (ibid.).

Мы столь подробно обсудили доводы Э. Цёлльнера, чтобы вполне продемонстрировать всю неоднозначность его крайне уязвимой позиции. Дело в том, что в последующей литературе слишком часты отсылки на его работу как на окончательное решение вопроса. Поучительно было убедиться, что сам Э. Цёлльнер отнюдь не столь радикален, как некоторые его последователи, для которых известный факт наличия в библиотеке уже упоминавшегося пассауского епископа Бурхарда списка «Жития св. Северина» (Lhotsky, 1963, s. 139; Erkens, 1983, s. 504-507) вообще исчерпывает проблему (см., кроме уже указанных работ X. Вольфрама: Wolfram, 1987, s. 307) — верный признак того, что они плохо знакомы с трудом, выводами которого пользуются. Из всего сказанного можно сделать только одно заключение: гипотеза Э. Цёлльнера не подтверждается источниками, которые не знают ни этнонима Rugi, ни хоронима Rugiland в Баварской восточной марке ни до «Раффельштеттенского устава», ни после него, тогда как по отношению к руси термин Rugi и в X, и в XI в. вовсе не был исключением. Характерно, что противники «русской гипотезы» предпочитают не обсуждать этого важного факта, произвольно изолируя «ругов» «Устава» и демонстрируя, тем самым, лишний раз источниковедческую шаткость своего построения; Э. Цёлльнер бегло упоминает лишь о «ругах»-руси из «Продолжения хроники Регинона» (Zöllner, 1952, s. 110), но в дальнейших своих рассуждениях этого никак не учитывает.

Если теперь обратиться к самому тексту «Раффельштеттенского таможенного устава» (чего почему-то не сделали ни Э. Цёлльнер, ни его сторонники), то легко убедиться, что он явно не согласуется с предлагаемой ими трактовкой.

Известно, что в VIII–IX вв. на северном берегу Дуная на территории современной Австрии присутствовало достаточно многочисленное славянское население, достигавшее на западе по меньшей мере Ридмарха — «реодариев» «Устава» (см., например: SNÖ; Friesinger, 1-2; Kronsteiner, 1980, s. 211-228, особенно 216; Holter, 1985, s. 319; Седов, 1995, с. 304-308). Где именно среди них следует искать гипотетических славянских «ругов»? Ведь Ругиланд V в. целиком попадает в пределы Баварской восточной марки IX в., восточная граница которой, по данным «Раффельштеттенского устава» в том числе, проходила между городом Маутерн (который был самой восточной таможней, обозначенной в «Уставе» — «ad Mutarun»; его роль как мытного пункта видна уже из названия: ← д.-в.-н. mûta «мыто, пошлина») и устьем Моравы, близ которого, по-видимому, находился упомянутый в «Уставе» «моравский рынок» (Telon. Raffel., cap. VIII, p. 252, где о торговцах баварской солью сказано: «Если же пожелают, ввиду торговой цены в то время, отправиться на моравский рынок, пусть заплатят с корабля по одному солиду и свободно отправляются» — «Si autem transire voluerint ad mercatum Marahorum iuxta estimationem mercationis tunc temporis, exsolvant solidum I de navi et licenter transeant»; Назаренко, 19936, c. 64, 67; о возможной локализации этого «моравского рынка» см.: там же, с. 98, коммент. 54; Třeštík, 1973, s. 869-894, особенно 878), т. е., очевидно, в районе Венского леса. Таким образом, «славяне из ругов» («Sclavi de Rugis»), если понимать это выражение как «славяне из Ругиланда», были бы частью местного населения — тех «баваров и славян из этой страны» («Bavari vel Sclavi istius patrie»), которым «Устав» обеспечивал льготы сравнительно с прочими торгующими, освобождая их от уплаты пошлин.

Правда, надо признать, что понимание термина «эта страна» («ista patria») сопряжено с известными сложностями. Он встречается в «Уставе» трижды: кроме анализируемой главы VI, также в главе IV, где речь идет о том, что «бавары и славяне из этой страны» освобождаются от уплаты пошлин на территории, административно подчиненной рынку в Линце, но на самом рынке платят обычную пошлину (ср., однако: Назаренко, 1993б, с. 80, коммент. 32), и в заключительной главе IX, где сказано, что профессиональные купцы, прежде всего еврейские («mercatores, id est ludei et ceteri mercatores»), даже если они «из этой страны», все равно платят везде законную пошлину. Видеть в жителях «этой страны» подданных Восточнофранкского королевства в отличие от иностранных купцов (глава VI) и профессиональных торговцев (глава IX) (Waitz, 4, s. 72; Luschin von Ebengreut, 1897, s. 404) невозможно, поскольку в таком случае неуместно было бы говорить только о «баварах и славянах». Следовательно, имеются в виду либо жители Баварии в целом (Dümmler, 3, s. 533; Lampel, 1902, s. 24; Zibermayr, 1956, s. 305; Pfeffer, 1955, s. 54; Ganshof, 1966, p. 209), ибо именно права «всех баваров» («cunctorum Bawariorum»), как сказано во введении к «Уставу», занимают его составителей, либо жители владений Арбо на востоке Баварии («orientales partes»), включавших, помимо собственно Баварской восточной марки, также Траунгау — графство между реками Энс и Инн (Назаренко, 1993б, с. 67, 82, коммент. 2, 32); экзотическая точка зрения М. Миттерауера, полагавшего, что «эта страна» тождественна Траунгау (Mitterauer, 1969, s. 117-119, 126), плохо согласуется с текстом источника (Назаренко, 19936, с. 79, коммент. 28, 29).

В любом из названных случаев предполагаемые славянские подунайские «руги» должны были попасть в число «баваров и славян из этой страны», однако, как видно из процитированной выше главы VI «Устава», его составители недвусмысленно трактовали «ругов» не как туземных славян, а как иностранцев, приравнивая их в правовом отношении к чехам («богемам»), таможенные сборы с которых особенно подробно регламентированы. Тем самым, для «славян из Ругиланда» попросту не остается места на карте.

На этом не кончаются те противоречия с источником, в которые, сами о том не подозревая, впадают сторонники автохтонности «ругов» «Раффельштеттенского устава». В поисках следов этих «ругов» X. Вольфрам, а вслед за ним и И. Херрманн, отождествили их с археологически фиксируемым славянским населением на северо-востоке бассейна реки Камп, впадающей в Дунай несколько ниже Маутерна, которое оставило, в частности, известное городище IX–X вв. Gars-Thunau (Friesinger, 1965, s. 47-53; Szameit, 1995, s. 273-282); это мнение быстро проникло в широкую литературу (см., например: Haider, 1987, s. 35). X. Вольфрам, сверх того, попытался сопоставить «ругов» с предполагаемым(!) им племенем предполагаемого(!) князя Иосифа, который упоминается в этих краях одним фрайзингенским документом ок. 902/3 г. («venerabilis vir Ioseph»: Trad. Freis., 1,