Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

и далее на Дунай, достаточно хорошо отраженный письменными источниками, практически не прослеживается ни на одном этапе его существования (Jakob, 1887, s. 36; Флоровский, 1961, с. 72-73; Потин, 1968, с. 50-51; Žemlička, 1995, s. 270; и др.). Можно указать на несколько кладов арабского серебра первой половины X в. в пределах позднейшей Галицкой земли и Закарпатья (Кропоткин, 1972, с. 197-202), но не ранее; наиболее древний из этих кладов (близ города Хуст Закарпатской области Украины) был зарыт, вероятно, ок. 902/3 г., т. е. одновременен «Раффельштеттенскому уставу» (Kupfer — Lewicki, 1956, s. 81; Кропоткин, 1972, с. 200; Fomin — Kovács, 1987). Западнее, на территории Венгрии, Словакии, Моравии, Чехии и Австрии, эти клады находят себе продолжение практически только в виде находок единичных куфических монет (Štĕpková, 1957, s. 73-96; Кропоткин, 1972, с. 201-202; Sláma, 1993, s. 1-3; Hahn W., 1991, s. 453-464). Разумеется, их можно так или иначе возводить к торговым отношениям с Восточной Европой, но и тогда нумизматические данные не дают оснований удревнять такие отношения за пределы рубежа IX–X вв.

Исследователи, насколько нам известно, пока не сумели дать удовлетворительного объяснения такому нумизматическому парадоксу — ведь на этих территориях не просто наличие, а и активное обращение серебряной монеты, в том числе и арабского дирхема, бесспорно засвидетельствовано письменными источниками: в баварском Подунавье — «Раффельштеттенским уставом» начала X в. (см. подробно в главе IV; напомним также, что с конца первой четверти IX в. в Регенсбурге чеканился каролингский денарий), в Праге — Ибрагимом Ибн Якубом в середине X в. Феномен имеет явно международный характер, и обширная зона почти полного отсутствия монетных кладов простирается далеко на восток, захватывая все земли южнее Припяти и западнее Днепра, а также территорию Хазарского каганата. Поэтому невозможно принять эпизодические попытки объяснить дело конкретными обстоятельствами в каждом отдельном случае: например, в Чехии — активной фискальной политикой пражских князей X в., которые якобы целенаправленно изымали монетное серебро из рынка в казну (Fiala, 1895, s. 12; Žemlička, 1995, s. 270). Очевидно, надо искать какие-то более общие причины, хотя такой поиск затруднен тем, что нумизматическая археология еще не выработала достаточно обоснованных методик анализа топографического распределения и монетного состава кладов, ограничиваясь чаще всего прямолинейными суждениями типа «есть клады — есть денежное обращение» (ср. меткие замечания А. В. Фомина: 1988, с. 109-113). Не будучи ни археологом, ни нумизматом, мы, разумеется, не можем браться за разрешение этой загадки и ограничимся здесь несколькими сугубо предварительными общими соображениями.

Наличие кладов указывает, понятно, на существование путей, по которым монета проникла к месту выпадения клада, но оно вовсе не говорит непременно об участии монеты в торговом обороте. Напротив, наиболее активная тезаурация должна была наблюдаться там, где деньги не на что было потратить. Об этом свидетельствуют и характерные наблюдения археологов, что арабский дирхем достигал отдаленных местностей Восточной Европы и оказывался в составе кладов на удивление быстро, в течение нескольких лет после чеканки (см., например: Колчин — Янин, 1982, с. 91-92; Фомин, 1982б, с. 16-21; Goehrke, 1992, s. 122); ясно, что такая монета не участвовала в денежном обращении на местном рынке, само существование которого в столь раннее время делается в силу сказанного проблематичным (о степени развитости или vice versa неразвитости денежного обращения в раннем средневековье, в отношении которой остается много неясного, см. в целом: Hatz, 1987, s. 86-112; Spufford, 1988). Равным образом и отсутствие кладов не может рассматриваться как достаточное основание для утверждения об отсутствии монетного обращения, а тем более — торговли (которая бывала, как известно, и безмонетной). Если деньги находились в основной своей массе в руках купцов, занимавшихся дальней торговлей, т. е. в обороте, не попадая к местному населению, то не следует ожидать и выпадения кладов, так как их зарывало, вероятно, главным образом именно местное население (Кирпичников, 1995, с. 47), мало участвовавшее в торговых операциях с крупными массами монеты (ср. характерные наблюдения над западнофризскими кладами: Hävernick, 1954, s. 147). Естественно поэтому, что куфическими кладами IX–X вв. оказываются насыщены социально и экономически менее развитые регионы: в Восточной Европе — Верхнее Поволжье и земли от Верхнего Поднепровья до Прибалтики, в Центральной Европе — южное побережье Балтийского моря и срединные районы Великой Польши, тогда как более развитый юг (хазарское Нижнее Поволжье, Киевщина, Волынь, Краковская земля, Чехия, Среднее Подунавье) демонстрируют внешне парадоксальное отсутствие монетных кладов. Вряд ли это можно объяснить с помощью слишком безыскусного предположения, что даже международная торговля в этих землях была преимущественно безмонетной, меновой (Noonan, 1982, p. 219-267 [применительно к Хазарии]; Haussig, 1987, s. 528-541, особенно 533-534 и Anm. 27; Goehrke, 1992, s. 128-129, 132; ср.: Назаренко, 1996б, с. 169-172), во что поверить очень трудно.

Так или иначе, но начало X в., время создания «Раффельштеттенского устава», вырисовывается в качестве «стихийной» верхней хронологической границы торгового пути, который связывал Среднее Поднепровье со Средним Подунавьем. Между тем о международной, в том числе транзитной торговле (в частности, работорговле) на путях, бывших в X–XII вв. западным продолжением маршрута из Киева в Баварию, наука располагает вполне надежными данными уже для IX столетия.

Обстоятельства европейской международной работорговли IX–X вв. изучены относительно хорошо; достаточно указать на труды бельгийского медиевиста Ш. Верлиндена (Verlinden, 1-2; idem, 1970; idem, 1974b, p. 721-730; idem, 1979a, s. 153-173; idem, 1979b), в которых можно найти прочую библиографию. Известно, что главными перевалочными пунктами этой работорговли были Венеция, Арль и Кордовский халифат Омейядов, который, сверх того, сам был крупнейшим рынком сбыта европейских, в первую очередь славянских, рабов. Отсюда живой товар поступал в мусульманские страны Африки и Ближнего и Среднего Востока. Ведущую роль в международной работорговле играли еврейские купцы (Hahn В., 1911; Caro, 1920; Kellenbenz, 1964, s. 202-206; Verlinden, 1974а, р. 21-37; Geissler, 1976; о еврейских купцах-«раданитах» см. ниже), в том числе и на территории славянской Европы (кроме указанных выше статей Ю. Д. Бруцкуса, см. материал, собранный в не лишенной ошибок работе: Widera, 1967, s. 341-347), а Прага занимала в ней одно из заметных, если не ключевых, мест. Об этом, помимо «Раффельштеттенского устава», можно судить по упомянутому сообщению Ибрагима Ибн Якуба (Westberg, 1898, s. 53, 20-21, где подробно о разночтении «мука»/«рабы» в арабском тексте) и по житиям первых чешских святых: свв. Вячеслава (Вацлава) и его бабки Людмилы (события первой трети X в.), а также пражского епископа св. Адальберта- Войтеха, в 980-е гг. безуспешно боровшегося против работорговли в своем кафедральном городе, что и стало одной из причин