Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

въехал в цистерну с водой. Очередная его женщина (а было их у него немало), Марта Геллхорн, военный корреспондент и «самая честолюбивая женщина из всех, что жили на земле», нашла его уже в больнице. Он лежал на госпитальной койке, голова его была перевязана, он был зол, несчастен и вообще выглядел сиротой.

Реакция Марты была странная. Она стала хохотать и хохотала достаточно долго. Ты лежишь, а она хохочет. Ты беспомощный, а она laugh her head off. У тебя от ярости дыхание в груди сперло, а ей все равно. Интересно, что делал в этот момент сам Хемингуэй? Просто смотрел? Побагровел? Побледнел? Бросил в нее судном?

«На войне себя так не ведут», – отсмеявшись, сказала она и уехала.

Мы этого не понимаем!

У нас девушки нежные, заботливые, с материнским инстинктом.

Есть у меня знакомая. Елена Ш. Ей уже хорошо за сорок, но она все не оставляет надежду выйти замуж. Парит, жарит, кабачки закручивает. Рукодельница!

– Леночка, – спрашиваю ее я. – Зачем вам замуж?

– Мужик в доме нужен. Хороший, – прошелестела она.

Тогда я вбил этот запрос в «Яндекс». И не поверите. Не успел я набрать «почему российские женщины…», как сразу выскочили варианты. «Почему российские женщины держатся за любых мужчин». «Почему российские женщины так сильно хотят замуж». «Почему российские женщины подбирают ущербных мужчин». «Почему российские женщины готовы вытерпеть все». А последний был совсем беззастенчивый. «Почему российские женщины такие неухоженные».

Не один я такой глупый оказался, видимо. Всем интересно!

(К слову сказать, Леночка Ш. очень ухоженная. Все у нее на фотографиях еды в Фейсбуке и Инстаграме красиво, сама она нарядная, скатерть на столе всегда наглажена, и я даже знаю – впрочем, в социальной сети она это не показывала, – что она купила себе заранее платье. Свадебное. На распродаже. Вдруг подвернется счастливый момент? Но счастливый момент все не подворачивается.)

Почему российская женщина не может быть одна?

– Видите ли, Дима, – говорит Лена Ш., когда я приехал тут недавно в Питер и мы встретились на набережной в кафе. – Вот Пугачева вышла за Галкина? Вышла! Хотя разница там – ой-ой-ой, я вам доложу. И живет. И ничего! Даже детишек от суррогатной матери завела. Я, конечно, знаю, что такие браки называют «лавандовыми», но и мне лавандовый цвет очень к лицу! Почему не я?

– Леночка, – спрашиваю аккуратно, – но смысл-то, смысл-то какой? Зачем вам мужик? К тому же хороший?

– Женщина без мужчины – ничто. Как бы неполноценная.

Приехали.

– Слушайте, – говорю, – это же просто стыдно сейчас, в первой половине XXI века, так говорить. Большинство наших бабушек и прабабушек без мужей детей растили. Жили одни. Война, репрессии, мужской алкоголизм. Но если тогда хоть понятно, почему могло быть стыдно без мужа быть, все-таки все под семью было заточено, то теперь-то что? Феминизм кругом, девки в церкви пляшут, покемонов парни там же ловят, геи кругом (ну, только кроме Чечни, конечно: там их нет!), а вы все по-прежнему как на деревенской завалинке.

– Любви хочу, – просто сказала она.

И тут мне стало ее так жалко и все как-то понятно.

Мы все хотим любви.

Зачем, почему в нас заложили эту тоску по любви выше данных нам дней и сил, никому и не объяснить. Уже скоро дедушками и бабушками станем (пускай и суррогатными), а любви все равно хочется.

Кажется, сиди себе перед виртуальным подъездом, пиши в Фейсбуке под каждым чужим постом «Проститутка!», «Гейропа!», «Долой кровавый режим!», устраивай разборки с соседями, ан нет.

Что-то есть в нас внутри – сверху всего этого истерического, пропеченного до твердой корочки в духовке – мягкое и живое. Какая-то шоколадная жидкая начинка. Сладкая лава. Шоколадный фондан.

Вы все его знаете. Есть такой сладкий французский десерт. Его в любом ресторане подают. «Тающий шоколад» (это если в переводе с французского языка).

Самое главное в его приготовлении – это не передержать изделие в печном шкафу, а то получится обычный кекс, а жидкого шоколада внутри не окажется. Недодержать – тоже плохо. Если десерт вынуть из духовки раньше – то он попросту не будет сохранять форму, развалится. Утечет сладкая лава раньше времени.

А ведь разлиться – это самое главное в любви. Уж извините.

Кстати, о сладком.

У нашей современницы, замечательной поэтессы Анны Логвиновой, есть стишок. Он коротенький. Он вас не утомит.

Под простынкой не в полоску

и не в клетку, а в цветочек,

чистый хлопок, сто процентов,

спит мужчина, настоящий,

интересно, неужели

это правда, сяду рядом,

он глаза приоткрывает,

смотрит дико, пахнет медом.

Вот чего хочется Леночке Ш. Чтоб открыл глаза, и смотрел дико, и дернул из-под утреннего одеяла мохнатой ногой. А она к нему бы подсела, с кухни припорхнув (а там уже парится все, скворчит, свежеиспеченным хлебом пахнет, шоколадный фондан тоже не за горами), руки о передник вытерла и без всякого смеха (мужчины этого не любят, у них с этим строго, вспомните Хемингуэя на больничной койке) ножку его волосатую одеялком укрыла, поцеловала его в заспанные глазки и говорит: «Медовый ты мой. Яхонтовый. Любовь моя».

А он смотрит на нее строго, но на самом деле притворяется.

– Фондан-то готов? – спрашивает, не можжевеловой зубной пастой спросонья дыша.

– Да! – только и выдохнет Леночка Ш. Сомлевшая прям как твой фондан.

Ну, и тут, I beg your pardon, стыдливый занавес.

Толстей, душа моя

Мир никогда не будет прежним. Узнал, что в последние годы во многих сериалах ведущими лидерами среди героев являются женщины. Они заменяют мужчин там, где те являлись безусловным титульным «классом». В детективных сериалах, например. Там женщина зачастую намного умнее и успешнее мужчины, который лишь любит ее, восхищается и безуспешно пытается приблизиться к ней.

То есть женщина – этакая настоящая балерина. Майя Плисецкая и Галина Уланова в одном лице. Мужчина – только поддержка. Она крутит стремительное фуэте, в атласных розовых тапочках, в белой пачке, вытягивает лебединую шею, расследует загадочное убийство, он же стоит рядом, в тугих лосинах, ножки в третьей позиции, ждет, когда можно к ней подбежать, поднять на руки, подбросить в небеса.

Она полетает там, в небесах, поколыхает собой пыльный сценический воздух, опустится обратно. На землю. В твердые мужские руки. Сама как пушинка. Отстранит его («Пошел вон, Иванов!») – и кланяться. На авансцену. Овация, цветы, столбы света.

– Как вы думаете, почему? – спросил я одного толстого мачо, который эту мысль передо мной развивал,