Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

class="p1">И вот ребенок перестает плакать, и встает с постели взрослый человек, и в глазах его степь. Темная, тысячелетняя. «Мое» говорит, «мое», «никому не отдам», и тянет тебя эта безымянная, не различающая тебя, но внимательная к твоим движениям сила – в дырку, в душную человечью нору. Глядит пристально. Наблюдает. Стережет.

За дверьми – хозяйство, укорененность, родня, пес цепной лает. У тебя – за плечами – ничего. Окно одно. В окне – луна. А хотелось бы – жаворонка, мышку. В небе – полетать.

Но не тут-то было.

Хвать тебя за горлышко, перехватил за холку: вот тут летать – полезно (показывает на постель), а вот тут – нет. Не полезно.

И опять глазами темными смотрит. А в них бездна.

(Эта бездна – у них любовью зовется. Тупая, жаркая, злая, аж дрожь берет.)

Висит лисичка – за холку схваченная – вниз головой. Ботинки хозяина рассматривает.

– Я люблю, когда я у тебя один и ты у меня одна, – лисе говорят.

Лиса послушно кивает. Хотя сама и не навязывалась.

(При этом у человека корова в хлеву мычит, дети чужие за стенкой визжат: справное все же хозяйство, с цветочками.)

– Но и это еще не все, – продолжает настаивать человек (степь же, она, оказывается, разговорчивая). – Мне нужна только правда. Никогда не лги мне. Ложь разлагает. Запомни это.

Бабах, приехали.

Извернулась, цапнула за руку, вырвалась, на пол брякнулась, в стойку встала (задом к углу, пастью в говорящему):

– Правду хочешь? Так ты же знаешь ее, правду-то… Лучше меня знаешь. При твоей-то чувствительности. Оттого и плакал. Или, может, ты плакал, что тебя блохи замучили?

Молчит.

Опять начинает плакать.

– Хорошо, – говорит лиса с закипающим раздраженьем. – Хочешь свою поганую правду? Возьми ее: не люблю я тебя.

– Нет, – отвечает, плача. – Любишь. Потому что я знаю, что у тебя любовь ко мне – есть. Я ее чувствую. Когда ее не станет, я уйду. Или тебя прогоню.

(Прогонишь, ага, как же… А внутри у лисы – пустота.)

– Ок, – говорит, – есть.

Ложится обратно в постель, сворачивается в крендель и вылизывает себе четвертый хвост.

А пес человека за дверью заливается злобным лаем. Даром что трахнутый на голову кобель. Но чует. Давно его усыпить надо. Ненавижу его.

III

«Я решительно ничего не боюсь, – отвечал лис. – Однако лет десять тому назад, когда я был по ту сторону горы, я как-то украдкой поел на полевой меже, и вдруг явился какой-то человек в широкой шляпе, с орудием, искривленным на конце, в руках, – и чуть было не убил меня. До сих пор еще его боюсь» (Пу Сун Лин. «Рассказы Ляо Чжая о чудесах»).

Каждый человек для другого человека учитель (это мне тоже одна китайская чернобурка сказала). Я недавно лишний раз в этом убедился. – Будешь любить меня? – спросил лис. – Буду, – ответил путник.

А потом передумал.

Тут лис и взбесился.

Спасибо – за науку.

…Долго себе кусал пятый хвост, до неба скакал и высокими деревьями оборачивался (есть у него такая привычка: умеет навести морок). Фальшивой луной в небе висел.

Уж насколько, казалось, был лис просветленный, не первый уже хвост на себе таскал, а тут совсем распоясался. Ибо такая черная злоба его душила, что даже ночью случайно кошечку (которая привыкла с ним спать, сирота несчастная) придавил за шею и не отпускал. Пока кошечка со страху не описалась. Только тут и опомнился. Что ж это за любовь такая, что если мне отказали в любви (пусть и пообещав), то я так на бедной животине сублимируюсь? (А дали бы право – и самого виновника не пожалел бы: убить не убил бы, а жизнь попортил бы.)

А вот такая и есть эта любовь… Обычная. Человеческая. Про которую песни поют и стихи пишут. О которой в каждом уютном черно-розовом интернет-дневничке мальчики и девочки разного возраста тоскуют и плачутся.

Когда любой человек (в которого ты якобы влюблен) тебе не лис, товарищ и брат, а подспорье, функция и театральный задник. А иначе – откуда это унижение: «отказ от моей любви»? Разве, отказавшись от меня, меня можно унизить?

Можно.

…отчего же так душно, – спросила лиса однажды у одного человека на «Одноклассниках» (есть такой милый человечий загончик).

– А оттого и душно, – ответил он, – что ты и не ты вовсе, а какой-то крантик в чьей-то судьбе, и это уже невозможно терпеть. Потому что нужно дышать. – Потом помолчал и добавил: – Крантик ведь еще и потому, что часто тебя не видят тем, кто ты есть на самом деле, – а придумают какой-то образ и живут с ним. А ты ходишь по ночам, куришь на балконе, а она спит, и ей снится, что у нас дети.

Кстати, о детях. Они у нас, кстати, тоже – есть.

IV

«Мальчик, слыша, как мать смеется или говорит, всякий раз быстро вскакивал и зажигал огонь…Это у всех домашних вызывало признание его храбрости. Однако его игры стали какими-то непутевыми. Целыми днями он изображал каменщика и накладывал на окно кирпич и камни. Его останавливали – не слушался, а если кто-либо уносил хоть один камень, так он катался по полу и капризничал» (Пу Сун Лин. «Рассказы Ляо Чжая о чудесах»).

…Я все хочу спросить, дорогие мама и папа. А также все остальные мои родители… Я вас звал? Я вас искал? Нет. Я просто бежал по пашне. Все, что я хотел получить (мечтал, надеялся), – не получил. Мышь ускользнула, жаворонок не дался. Вы же ступили на землю, увидели меня и спросили: хочешь быть со мной? – Нет, честно ответил я. И все закрутилось.

Вы говорили, что любите меня. Я молчал. Вы говорили, что любите меня всего (но при этом менялись в лице, если я говорил про жаворонка или про мышку, потому что вы видели меня торговцем или солдатом, но никак не юным натуралистом), я же принимал вас со всеми вашими родственниками и даже старой чужой бабкой. Когда я вернулся в 16 лет с синяком на шее, папа меня ударил. Потому что он знал, что этот синяк не от девочки Ляли. И даже не от тетушки Люси (Бао-дай). И синяк – горел как огонь. И все смотрели на меня косо. И так было всегда.

Иногда я загрызал на летнем отдыхе куру, и меня опять били.

В принципе куру мне было жалко.

Но это было выше меня.

…Вы говорили: любить – это значит любить полностью.