Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

А любили – на четвертинку. (Я же, не обремененный любовью, – смотрел на вас зорко и прощал вашу манеру любить кого угодно в моем обличье – кроме меня самого. И даже – по-своему был к вам привязан.)

Иногда я лежал на припеке, свернувшись калачиком, и пытался дотянуться носом под свой воображаемый первый хвост.

Тогда меня уже били всей деревней.

…Каждый из вас имел семью, детей, второго какого-нибудь человека, люди сильно любят иметь двойников, свои половинки, составлять одно целое («…он мне как сиамский близнец, – говорили вы? Отлично. Можно, я заведу такого же? Нет? Я так и думал), я же был всегда – постоянно – третьим.

Поэтому, когда мои родители постарели, я не смог уйти от них.

Я тосковал на закате о фальшивой лисьей луне и какой-то не давшейся мне лесной любви, вы на закате тосковали обо мне. Вам стоило только протянуть руки – и вот оно ваше счастье. Мне вообще не нужно было тянуть свои руки и лапы, у меня на руках и лапах были вы, и вы плакали. Если я говорил, что собираюсь уйти от вас, вы плакали громче. Я оставался.

У вас было все, у меня – ничего. Только терпенье.

Поэтому я ушел на сто вторую китайскую войну – и там меня наконец-то убили.

– Расскажи мне все. Мне важна твоя честность. Где ты был на рассвете?

– Кур жрал.

– Не лги мне. Мне это нужно, чтобы я мог жить.

– А мне нужно, чтоб жить, не говорить тебе ничего. Может, если я скажу – я рассыплюсь в дорожную пыль, стану сброшенной мертвой шкуркой? Так уже было – с одной лягушкой. Все очень плохо кончилось. Для нее. Почему же твоя жизнь важнее моей?

– Потому что я люблю тебя…Нет, все равно скажи.

Отлично.

Отлично даже не то, что нам всем невыносима чужая настоящая жизнь (хотя мы и говорим: «Мне главное, чтоб ты был просто честным со мной, я смогу все пережить», а не можем пережить даже молчания), а то, что даже такую жизнь – при всей ее для нас невыносимости – мы хотим у другого отобрать, узурпировать, присвоить. Загнать в наши общие разговоры, обмусолить, исплакать, убить, сделать затхлой (его виной, нашей якобы великодушной, терпеливой мукой). Спрятать в баночку, поставить в подвал, налепить резиновым клеем этикетку «Его честность 2008, октябрь, перламутровое утро». Вместо того, чтобы просто закрыть на другого человека глаза.

И любить его бескорыстно. Почти не видя.

И кто-то еще после этого говорит, что можно любить – сильнее?

V

Лиса-оборотень, привлекая чистого сердцем (разделив ложе с ни разу еще не источавшим из себя мужской силы, она бы приворожила его к себе и сочеталась с ним брачными узами, чтобы обрести бессмертие), обольстила шайку грабителей, чей старший главарь хотел сделать ее своей женой, но та полюбилась и второму главарю, и третьему, и четвертому, да и многим другим. Они стали ссориться между собой, никак не могли сговориться и потому решили привязать ее к большому дереву, а сами куда-то скрылись. Пять дней и пять ночей терпела она невыносимые муки, будучи верхней частью тела привязанной лианами к стволу огромного дерева, а нижней частью закопанной в землю. В лесу она умерла с голоду через несколько дней, а то и через полмесяца, но после этого душа ее благополучно переселилась в царство теней («Путешествие на запад»).

В самый короткий день в году, в день зимнего солнцестояниия, мне исполнится сорок лет.

И у меня нет сил ждать еще десять, чтобы превратиться в человека.

У меня вообще больше нету сил ни в кого превращаться.

Ни в мальчика, ни в девочку, ни в женщину, ни в мужчину, ни в говорящего с Небесами, ни в старика, ни в ученого. Меня загнали в нору – из которой я могу только скалиться и лаять (впрочем, и лаять я уже не могу, только глухо ворчать оттуда – и защищаться: приседая на задних лапах, мордой к входу в нору, задом к глухой земляной стенке, – защищаться до последнего).

«…Когда кицунэ получают девять хвостов, их мех становится серебристым, белым или золотым». Это – просто прекрасно. Это – замечательный выход.

Хочу быть белым, золотым и серебряным… Серебряным, белым и золотым…

Поэтому давайте считать, что вот эта пыльная грязная тряпочка с девятью хвостами – это мой вам подарок.

На шапку.

А че? По-моему, вам идет.

Любовь и томографы

Теперь, когда у нас наконец-то есть гравитационные волны (а то как мы без них жили?), а наука, как назло, еще больше всего выдумывает (чтоб только нас, обывателей, позлить или напугать), не грех вспомнить слова Станислава Лема, который писал, что от лучины до газовой лампы прошла тысяча лет, а от газовой лампы до лазера – сто.

То есть мы с вами теперь живем с ускорением. Летим в футурологические тартарары.

А так хочется никуда не бежать, жить по старинке. Сесть, так сказать, у камелька.

Поэтому забирайтесь-ка поскорей в кресло с ногами, обутыми в мягкие тапочки, закутывайтесь в уютный весенний плед, возьмите в нежно скрещенные ладошки чашку горячего какао («какавы», как вы говорите) – и давайте поговорим о простом.

Простом, как дрова. Или лучина.

Поговорим о ваших изменах.

О том, как вы изменяли вашим партнерам. И необязательно физически. Может быть, просто в воображении, в голове. Но обязательно изменяли. Не отнекивайтесь! Недавно проклятой наукой это опять было доказано.

…Хелен Фишер (американский антрополог, исследователь человеческого поведения и автор методик самосовершенствования) относительно недавно провела исследование с использованием томографа, смысл которого сводился к следующему.

Она укладывала добровольцев, утверждавших, что они сейчас пребывают в состоянии сильной влюбленности, в глухой медицинский ящик, напичканный сложной электроникой, уходила в специальную комнатку, нажимала нежным пальчиком на кнопку переговорника и спрашивала у них, как часто они думают о том человеке, в которого влюблены.

Они – эти жертвы науки, безумцы или просто бескорыстные герои просвещения – лежали в задраенном медицинском гробу, покинутые всем белым светом, и глухо отвечали: «Весь день и всю ночь, если не сплю. Люблю!»

Я лично не переношу томографы. Я там был. Если бы меня туда опять положили, я бы сказал, что всех ненавижу. Всех, включая Хелен Фишер. А вот они – нет!

Лежат, как цуцики, шевелят пальцами ног, смотрят в стучащий с разным ритмом близкий потолок и говорят: «Весь день и всю ночь, пока не сплю».

– Уверены? – спрашивает Хелен