Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

Она уже отцвела, как роща, но есть еще в ней остатки каких-то всполохов. Отблески. Знаете, вот смотришь иногда на стареющую бабу – а что-то в ней переливается. И не обязательно алкоголь! Последнее бабье лето.

– Почему-то меня, Дмитрий Борисович, все последнее время страшно хотят! – говорит. – Это от того, что я сексуальный магнит? – спрашивает (а ей, как я уже говорил, хорошо под пятьдесят).

– Наверное, – туманно отвечаю я. И глаза опускаю.

И вот сидит Марианна (ну назвали ее так, она не виновата!) на своей кухне и рассказывает мне очередную историю.

– Я, как вы знаете, Дмитрий Борисович, плясунья. Танцую я. Занимаюсь в известной студии южноиспанского танца фламенко. Какая-никакая, а слава у меня есть. Люди этим и пользуются! Однажды даже пригласили меня в прямой эфир какого-то шоу на Первом канале. Обсудить животрепещущую тему. Кажется, что-то про свадьбу Примадонны с Галкиным. А как тут без танцовщицы фламенко? Никак! Ну вот и приехала я. Микрофон-петличку мне прицепили, пудрой присыпали, сижу перед началом эфира.

А там как устроено? Всех гостей шоу, которые сидят в креслах (а это очень почетно – в кресле сидеть), еще до самóй телевизионной студии запускают в отдельный зал. Там конфеты, пирожные, кофе, чай. И газеты. Чтоб, значит, гости перед эфиром не заскучали.

И вот съела я одну зефиринку, чаю попила и газету, на свою беду, открыла. А там про какого-то мне неизвестного певца молодого. Про его мировое турне.

А надо сказать, у меня был тогда бойфренд. На двадцать два года меня моложе. Тоже все под гитару пел. В славу рвался. И вдруг у меня что-то аж внутри царапнуло. По самому сердцу. По живому. Что вот я, такая вся знаменитая танцовщица, сижу сейчас в комнате ожидания Первого канала, жду своего звездного часа, а через какие-нибудь два года тот, кого я люблю, станет знаменитее меня.

Никто и не вспомнит про Марианну. Подумаешь, была такая плясунья, трясла монистом, крутила бедрами, зажигала в мужчинах-зрителях мутный огонь желания. Но что теперь? Теперь-то кому она нужна? А про него все говорить будут.

И тут мне стало нехорошо.

«Нет! – сказала я себе внутри темным голосом. – Не хочу, чтоб так было. Пусть не будет у него мировой славы!» А я ведь колдунья, Дмитрий Борисович. Все мои желания всегда исполняются.

(«Господи, она еще и колдунья!» – с тоской подумал я и опять глаза опустил. На клеенку с розочками.)

– Так и случилось! – продолжила Марианна. – Он сейчас жив-здоров, женат, любим, дети у него есть. А вот мировой славы нет. Я запретила.

И вот проходит несколько лет. И появляется у меня новый любовник. Ему двадцать два, мне сорок семь. Разница – двадцать три года.

– Двадцать пять, – вежливо поправляю я. А она все как будто не слышит.

– Он тоже там чем-то творческим занимается. То ли поет, то ли в театре играет. Он мне очень нравится! И вот сидит он однажды у меня на кухне и гонит мне свою молодую пургу. Глаз его горит, на щеках румянец. Лепечет: «Я знаю, я чувствую. Скоро меня ждет большая слава. Меня позовут сниматься в Голливуд. И в России станут много снимать. И буду я тогда мировой знаменитостью».

А я лежу, его голову на своей груди держу, локон его себе на палец наматываю…

– Вы же, кажется, только что сидели? – перебиваю я ее, побледнев.

– Ну, может, и сидели, – продолжает Марианна покладисто. – И вот сидим мы, значит, на кухне. Я напротив него, он у стены, и вдруг я так ясно понимаю. Одну вещь. Как будто это все изнутри у меня идет. Как будто такая волна прозрачная поднимается. Четкое и ясное такое осознание.

Пусть. Пусть у него будет мировая слава. Цветы, девочки, интервью. А про меня пусть даже никто и не вспомнит. И он в том числе.

Ну, была у него одна танцовщица. Ну, плясала она в свои пятьдесят лет, а потом осыпалась, как цветок, в песок. Ушла. Главное, чтоб у него все было хорошо. А я уже свое отжила.

…И в этот момент я окончательно убедился, что моя Марианна – дура.

Золотой песок старости

Золотится жаркий песок, идет караван.

На горбу верблюда сидит печальный мужик. Его зовут Авраам.

Дурные мысли мучают Авраама, щиплются внутри, кусают, как невозможные слепни. (Слепень же только снаружи укусить может. А тут внутренние. Понимать надо!)

Вот уже семьдесят пять лет живет на свете Авраам, но сегодня особенно тревожно ему: последние несколько дней думает он только об одном. Вот придет его караван в Египет, и встретит он фараона. Так ведь всегда и бывает! Как приехал ты в огромный Египет, сразу первым делом на фараона и налетел. «Ну как ты там, брат фараон?» – «Да все как-то так, брат». Грустный смайлик.

Дует сухой ветер, шуршит серебристым, еле слышным звоном по горячим спинкам ящериц и змей, и есть от чего грустить Аврааму, есть от чего ронять на золотой песок грустные смайлики. В этом же караване (рядом ли на верблюде или просто рядом топает, сие науке неизвестно) движется в Египет и его жена. Сара. А поскольку жена у Авраама – «женщина, прекрасная видом», то, разумеется, сразу фараон ее и начнет вожделеть. Не справится с тестостероном и утащит лакомый кусочек. Распахнет на ней свежие после долгого путешествия одежды и ахнет.

К слову сказать, лакомому кусочку на тот момент было ни много ни мало 65 лет.

На этом мы присвистнем от зависти и рассказ о библейском Аврааме прервем. Неважно, что он решил Сару выдать за сестру, неважно, что фараон (таки сразу и встретившийся) взял ее себе в жены. Неважно, что Авраам благодаря этому получил, как якобы брат, в награду и крупный и мелкий скот, и всяких ослов, и много рабов и рабынь, и лошаков, и даже вышеозначенных верблюдов. Неважно даже, что ветхозаветный бог наказал фараона за Сару страшной карой, можно сказать, пристукнул сверху грозным кулаком, а тот изумился только, простодушно спросил Авраама: «За что же ты обманул меня?» – да и отпустил его восвояси. Все это неважно.

Важно, что в шестьдесят пять лет Сара была желанна. А вы нет.

Вы уже в сорок пять лет никому не нужны, да и в сорок были нужны с натяжкой, а тут в шестьдесят пять твой муж волнуется, что тебя сексуально умыкнут,