Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

Когда-то я написал эссе, в котором сказал, что мы узнаем наших любимых по запаху. Даже если этот запах не самый приятный. В вышеприведенном сюжете с Орфеем и Эвридикой Орфей, спустившийся в Аид, угадывает свою потерянную возлюбленную по тени. Тень – это здорово. Она скользит, и ей не больно. Ну, может, только грустно немного.

Но когда к нам приходят люди (а одиночество – это тот же античный ад, где никто никого не мучает, а просто скользят), то этих людей, которых мы могли бы любить, мы угадываем по их телесному облаку.

Потому что один чужой запах приходит к тебе и говорит: «Я твой. Жаркий, кожный, неприятный. Но ты будешь со мной». А другой приходит и говорит, даже раньше, чем ты успел хоть что-то спросить: «Ты никогда не будешь меня любить. И не важно, что во мне почти нет мускуса».

Потому что, пока ты жив, ты пахнешь. Потому что, когда ты любишь, ты пахнешь. Потому что нет ничего слаще запаха возлюбленной или возлюбленного твоего.

Впрочем, смерть тоже пахнет. Но к тебе это уже не имеет никакого отношения.

Так вот. Это узнавание Орфеем своей Эвридики только по тени для меня загадочно и недоступно. Но он узнал ее тем не менее. И ему даже разрешили ее вывести на белый свет. К алым, желтым и голубым цветам. С одним условием. Не поворачиваться.

Этот сюжет гениально обыграла ныне уже покойная поэтесса Елена Шварц.

Когда Орфей выводит свою Эвридику из мира теней, он поворачивается не из-за нетерпения, не от ожидания счастья, не от невозможности не повернуться, а от страха и холодящего подозрения.

Голос был задышливый, дикий,

Шелестела в воздухе борода.

Орфей: – Жутко мне – вдруг не тебя,

Эвридика,

К звездам выведу, а…

Он взял – обернулся, сомненьем томим, —

Змеища с мольбою в глазах,

С бревно толщиною, спешила за ним,

И он отскочил, объял его страх.

Из мерзкого брюха

Тянулись родимые тонкие руки

Со шрамом родимым – к нему.

Он робко ногтей розоватых коснулся.

– Нет, сердце твое не узнало,

Меня ты не любишь, —

С улыбкою горькой змея прошептала.

Не надо! не надо! —

И с дымом растаяла в сумерках ада.

Мне кажется, это стихотворение Елены Шварц как раз об этом. Да, именно так: не потеряй мой запах, не забывай его, не оборачивайся. Услышь меня. Через все кислые больничные протирки. Через все отвращение неузнавания. Через всю нашу невозможность защитить другого от клеенчатого запаха смерти.

Но в самый ответственный момент мы всегда оборачиваемся. И теряем саму возможность хоть что-либо изменить.

Поэтому сегодня, в придуманный и несколько искусственный День святого Валентина, я хочу сказать вам неожиданное.

Рано или поздно вы тоже совершите предательство. Вы подумаете: «Зачем?», «Почему я не расстался раньше?», «А не пора ли расстаться сейчас?».

И вы оглянетесь. То, что вы увидите за собой, никак не будет вам напоминать былую возлюбленную или возлюбленного. Годы, привычка, болезни – все постарается уничтожить того, кого вы любили. И даже запах, дивный запах кожи любимого человека уйдет от вас навсегда.

Но если приглядеться, то из-под изменившегося облика женщины или мужчины, проживших с вами несколько лет, к вам потянутся тот же мальчик и та же девочка, которых вы однажды выхватили из толпы и сделали на время бессмертными.

А дальше уже все будет зависеть от вас.

Пожалуйста, не умирай

«Пожалуйста, не умирай», – пела Земфира в своей самой известной песне. Там, где обещала убить соседей.

У Людмилы Гурченко – уже поздней, предсмертной, похожей на иссохшую бабочку – есть два клипа на эту песню, которую она перепела. Первый – когда вокруг Гурченко в брючном костюме, с тюрбаном на голове возникают фигурки Юрия Никулина, Андрея Миронова и еще многих ныне мертвых друзей-знаменитостей, которые, завихриваясь, распадаются то ли пылью, то ли прахом, исчезая в ничто. Это неинтересный клип.

И есть второй. Поставил его итальянский режиссер Хуан Ларра. В 2010 году. В фильме-ревю «Марковна. Перезагрузка». И там Гурченко выступает в роли Дракулы.

Есть такие вещи в популярном искусстве (попсе, как мы говорим), которые вдруг именно из-за вульгарных с точки зрения хорошего вкуса красок, из-за пошлых лобовых сценических решений, из-за эмоциональной привычной для эстрады пережатости становятся настоящим прорывом.

…Мы видим на сцене бессмертного вампира.

Женщину, сумевшую пережить на этом свете все. Все, кроме одного. Своей славы. Голоса нет, молодости нет, любви нет, а слава – вот она.

Затянутый во фраки мужской гей-кордебалет держит огромный – метра на четыре – подол ее алого платья, вурдалачьего гигантского плаща-юбки. Ноги у Гурченко голые. Затянутые в чулки. Тяжелые накладные ресницы почти не поднимаются, так что глаз не видно (кажется, за год-два сама актриса была в больнице, что-то серьезное, но даже если и нет – Гурченко на этот момент ни много ни мало 75 лет.) На нее просто неловко смотреть. Гурченко во всем фильме сильно переигрывает. И ее коленки не распрямляются до конца.

И вот тут и возникает искусство.

– Пожалуйста, не умирай! – поет эта женщина Дракула севшим голосом своему молодому возлюбленному, партнеру по ревю актеру Максиму Аверину. Аверин лысый. Но сильный и молодой. Она в парике, но слаба и сейчас как будто исчезнет.

Но на самом деле все наоборот.

Дракула же бессмертен. В этом и есть весь ужас вампирской любви. Все рассыплется, уйдет, разожмутся живые горячие руки, сменятся режимы, распадутся государства, падут законы, закончится крысиная жизнь. Мы все умрем, а они нет.

И вот женщина-вампир, отлежавшая положенные 500 лет в своем гробу в дневное время, все-таки встретила однажды (прихоть усмехнувшейся судьбы) в сгустившейся ночи своего возлюбленного. Она не убила его. Не выпила его кровь. Полюбила.

Но тикают часы. И если для нее это просто докучный, ничего не говорящий стук бессмысленного механизма, то для него это Время. Она переживет его. Он смертен, а для вампира смерти нет. Вампир уже умер. И поэтому бессмертен. Только солнечный свет, только крест, серебряная пуля, деревянный кол (что там еще?) могут его убить.

И вот она – в развевающейся четырехметровой юбке, на каблуках и не разгибающихся до конца ногах – поет ему песню своей последней любви.

– Хочешь, я убью соседей? – спрашивает она с грязной усмешкой. – Что мешают спать. Хочешь?

И мы понимаем,