Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников

– Пожалуйста, не умирай, – продолжает твердить женщина-вампир, гигантская алая летучая мышь. – Или мне придется тоже. Ты, конечно, сразу в рай, а я не думаю, что тоже.

Конечно, не в рай. Она же вампир, она убийца, она сама ад. И это тоже произносится (мне даже трудно сказать «поется») с четким пониманием, как эти слова надо произносить, петь, скрипеть и нашептывать. Тоже с горькой свистящей самоиронией.

Мы знаем, как умирает человек. Как он уходит от нас, перестает дышать. Но мы также знаем кое-что еще. Мы знаем, что он умирает не до конца. Наука нам объяснила (жестокая, бестолковая наука, давшая нам столько ненужных в нашей человеческой жизни надежд), что атомы его – того, кого мы любили, гладили по спине, били по лицу, ласкали по волосам, – все еще существуют.

Человек отдышал, кончился, окаменел, а атомы тут. И так будет всегда. И мы это понимаем. Но также мы понимаем, что хоть атомы его и не умерли вместе с ним, но они рассеются. Что их соединение в одно существо, которое ты знал и целовал, распалось и больше никогда не повторится.

Все, что нам останется от него, – это его запах на шерстяном свитере, но и он скоро выветрится.

– Хочешь солнце вместо лампы?

Хочешь за окошком Альпы?

Хочешь, я отдам все песни,

Про тебя отдам все песни? А? – почти кричит женщина-вампир, обнимая стоящего перед ней на коленях человека, и вдруг отпускает его.

И он падает. Спиной назад.

Он падает долго, в рапиде, в замедленной съемке, на фоне расфокусированного сверкающего платья из тонкого шелка, на фоне мальчиков во фраках, в блеске юпитеров и софитов. Под ее сумасшедший смех.

Падает и замирает.

Все кончено.

И тогда она начинает ползать по нему, как обезумевшая саранча, некрасиво, враскоряку, оседлав его верхом, почти как в сексе, пытаясь вернуть к жизни, растормошить его руки, влить в него новую кровь (она же столько ее выпила, этой крови, она может вернуть хоть часть, накормить его, как кукушонка, чужой, отрыгнутой из своей мертвой вампирской сердцевины кровью). Но он не будет пить эту отрыгнутую кровь. Он умер, его больше нет. А она жива. Надолго, навсегда. Если это, конечно, можно назвать жизнью.

И вот она затихает на нем, и длинные ленты ее подола-фрака-савана наконец опадают.

Она лежит на нем и что-то шепчет.

Что же она шепчет?

Ах да, точно!

Она шепчет: «Не умирай. Не умирай. Не умирай».

…Когда смолкает последняя нота песни и меняется кадр, ты понимаешь, что ты весь в мурашках. От ужаса, восхищения и тоски.

Потому что это песня про нас.

Про то, что вы хотели знать о любви. Но почему-то боялись спросить.

Когда мы отлепимся

Писательница Марта Кетро написала в «Живом журнале», что видит оргазмы своих мужчин. «Оргазм каждого мужчины создавал у меня в голове особую вспышку света и цвета», – говорила она.

…Фиолетовый, розовый, черный, «а еще у одного – красный, будто мозги вынесло на стену (этот мальчик вообще много думал)».

«Остальные ушли во тьму времен со своими фонариками, а я уже много лет смотрю один и тот же кадр».

У меня в голове тоже – один и тот же кадр, но я не вижу оргазмов.

Я вижу – коридор.

А за окнами – отразившись в прямоугольном промытом зеркале – яркая, загустевшая летняя зелень.

* * *

Бывает так: идешь с человеком через весь город, через май, черемуху, липы, через все эти глыбкие подворотни, через Яузу и сталинские дворы, сначала идешь медленно, потом быстрее, быстрее, трешься о воздух, глотаешь пустой солнечно-пасмурный день, все эти речные шлюзы, ограды церквей и неожиданный грубый сиреневый куст, вдруг возникший, как воинский обелиск, посреди обыкновенного московского двора, – и точно знаешь, что остановиться невозможно и разойтись тоже нельзя. И даже неважно, что вы еще малознакомы.

Все быстрей и быстрей, все смешней и смешнее – и, в конце концов, в последнем кафе, вы вдруг начинаете оба – как подорванные – так сильно смеяться (хотя особого повода нет и никто не сказал ничего смешного) – и вдруг говоришь себе: стоп. И ясно осознаешь, что вот теперь пора расходиться. Идешь домой один, улыбаясь.

Приходишь в квартиру, ложишься одетым на кровать. И чувствуешь изнеможенье.

Это ты кончил головой.

На следующий день – стыд и как будто похмелье.

«После коитуса каждый зверь печален».

Почему-то тебя это не удручает.

Ты ставишь точку. И понимаешь, что это только начало.

* * *

Мы тремся друг о друга в постели, как трутся трехмесячные кутята. («Кутенок» – это щенок, не котенок, так их называют в народе, в южных районах.)

Кто-то, наверное, читая наши публичные письма, будет уверен, что в постели мы выразительны и сексуальны, но это неправда.

…Мужчина, который жил с женщиной девять лет (потом расстались, а она заболела, тяжело, с онкологией), разговаривает с ней по телефону… Говорить трудно: девятилетняя любовь не рвется, он понимает, что надо ехать и «держать за руку», а он не едет, потому что понимает, что все это неправильно, да и невыносимо, она же знает, что это не нужно, но хочет, чтоб он еще больше мучился и приехал.

Мужчина еще не знает, что встреча все-таки состоится.

И женщина приедет к нему, через год, когда у него уже будут другие отношения, но он не признается, и она скажет: «Расколдуй меня». А он ответит: «Нет».

И тут она резко начнет собирать свои вещи, а выйдя в коридор и натягивая летнюю куртку, станет плакать и кричать неприятным высоким голосом: «Ну неужели так сложно? Может, это в последний раз! Но ведь мне нужно: расколдуй меня, расколдуй – ведь у тебя же никого нет, ты же один, это же не измена, я понимаю, если бы измена…»

И он не сможет сказать, что он не один (впрочем, он никогда и не был один: почему в жизни все, как в трюмо, троится?), хотя это в тот момент будет неважно. С ней всегда все остальное было не важно.

И он расколдует.

Но дело даже не в этом.

А в том, что за все свои телефонные разговоры (очень редкие, к слову сказать) они выработают привычный способ прощанья: после мучительно-смешливых рассказов о том, что в группе, в которой лечат пациентов этим новым серьезным лекарством, все умерли, она говорит:

– Но я поняла – на самом деле смерти нет. Я не