Лекарь Фамильяров. Том 12 - Александр Лиманский

Я посмотрел на Ксюшу.

— Сходится, — сказала она. — Вид, год постановки на учёт, владелец. Клички в реестре нет, поле пустое.

— Так я и не вносил, — сказал Пахомов. — А надо было?

— Вносят обычно. Но не обязаны.

Он засмеялся, смех вышел длиннее нужного. За разговор он трижды посмотрел мимо меня, на дверь бывшей студии.

— Слушайте, — сказал Пахомов. — Давайте я его сейчас заберу, а? У меня машина внизу, там тепло, я его быстро довезу. Он же там один, он же с ума сходит без меня.

— Не сходит, — сказал я. — Он спит между двумя грелками и с утра поел.

— Ну всё равно, дома-то ему лучше.

— Сергей Витальевич, ваше животное поступило ночью, с улицы, с неизвестным анамнезом, — сказал я. — Такой зверь проходит карантин четырнадцать суток, изолятор уже развёрнут. До конца срока он не передаётся никому, включая владельца.

— Так я же владелец!

— Поэтому я вам и объясняю, — сказал я. — Другого бы я уже проводил до двери.

Пахомов посмотрел на телефон в своей руке, будто там могло быть написано возражение.

— Я сам уколы умею ставить, мне покажите, я всё сделаю.

— Дело не в уколах.

— Я приплачу за домашнее наблюдение. Приезжайте ко мне, сколько скажете, столько и заплачу.

— Деньги тут ни при чём, — сказал я.

— Ну хоть на выходные! Он же скучает.

Четвёртый заход, и все четыре про то, чтобы забрать сегодня. Чем зверь болен, он не спросил ни разу.

— Сергей Витальевич, ваше животное истощено, — сказал я. — Рёбра пересчитываются, и это не одна ночь на улице. Расскажите, чем вы его кормили.

Пахомов замолчал.

Я держал паузу, потому что после такого человек либо рассказывает, что случилось у него дома, либо ничего не говорит.

— Он у меня привередливый, — сказал Пахомов. — Не ел ничего. Я и корма менял, и с ложки давал.

— Понятно, — сказал я.

За моей спиной Ксюша очень аккуратно положила ручку на стойку, и я знал, чего ей это стоило.

— Значит, две недели, — сказал Пахомов.

— Две недели, — подтвердил я.

— Да, конечно. Закон есть закон, — сказал он, и на этом всё кончилось, хотя минуту назад он заходил на цель в четвёртый раз. — Что мне подписать?

Ксюша дала ему бланк.

Заполнял он стоя и на строке с адресом остановился: написал название улицы, зачеркнул, вписал другое, а номер дома поставил не сразу.

— Переехал недавно, — сказал Пахомов, не поднимая головы. — Всё путаю.

— Бывает, — сказал я.

Он расписался, отдал бланк и убрал в карман собственную ручку.

— Тогда я через две недели.

— Мы позвоним заранее, — сказал я.

Пахомов кивнул, попрощался со всеми сразу и вышел.

Он не спросил, можно ли взглянуть через стекло, не оставил ни подстилки, ни еды, и, судя по звуку со двора, завёл машину сразу после того, как за ним закрылась дверь.

Ксюша дождалась, пока звук уйдёт со двора.

— Михаил Алексеевич, — начала она.

— Говори, — сказал я.

— Я так боялась, что вы его отдадите, — сказала Ксюша. — У меня руки под стойкой тряслись. Он же врёт. Он про еду начал, а сам ни разу не спросил, чем зверь болен, я считала! И этот след под мхом…

— Я знаю, Ксюша, — сказал я.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь у нас две недели, — сказал я. — Мы успеем узнать всё, что нужно, и я успею подготовить бумаги. Ты молодец, что промолчала.

Смолина отклеилась от косяка.

— Адрес он вписал со второй попытки, — сказала она.

— Заметил.

* * *

Олеся пришла в восьмом часу, и в этот раз с ней пришла кастрюля.

— Борщ, — объявила она, ставя её на стойку. — Марина отдала половину, у неё сегодня на новую позицию все кинулись, а борща сварили на полный день. Тарелки где?

Тарелки нашлись, и двадцать минут клиника ела.

— Настил приняли окончательно, — сказала Олеся, разливая. — Марина сегодня ходила по нему с гружёным подносом и сказала, что он не играет и не скрипит.

Саня выпрямился над тарелкой.

— А порог? — спросил он.

— А порог она тебе оставила, — сказала Олеся. — Ждёт завтра с утра и просила передать, что инструмент у неё свой.

— Я всё равно свой возьму, — сказал Саня. — У неё стамеска тупая, я видел.

— Вот сам ей это и скажи, — сказала Олеся.

— Не, — сказал Саня. — Я лучше молча переберу.

Кувалду он повёл во двор в половине девятого.

Я вышел на крыльцо с тарелкой, потому что походку надо было посмотреть своими глазами, а не по докладу.

Пёс прошёл круг вдоль стены целиком, ставя правую заднюю полностью, он остановился один раз у мусорных баков по собственной надобности.

— Восемь минут, — сказал Саня. — Круг без остановки. Ну то есть с одной, но он там нюхал.

— Записывай отдельно время прогулки и число полных опор, — сказал я. — Мне это через неделю понадобится для схемы.

— Уже пишу, — сказал Саня и вытащил из кармана сложенный вчетверо тетрадный лист, разлинованный от руки, с колонками и датами.

Я посмотрел и вернул, ничего не сказав, потому что человек, который год назад путал бинт с марлей, сейчас вёл нормальный лист наблюдений, и хвалить его вслух означало испортить дело.

В холле Ксюша разбирала на стойке коробку с одноразовыми пелёнками.

— Ксюх, ты бы эти не брала, — сказал Саня. — Бери которые с зелёной полосой, они на грамм плотнее, а стоят так же.

— Откуда ты знаешь, что на грамм? — спросила она.

— Я коробки таскаю, — ответил Саня. — И про них всё знаю. Ну возьми в следующий раз с зелёной.

— Возьму.

Разговор был пустой и за трое суток первый, в котором они не спотыкались на паузах. Правую руку Саня при этом всё время держал в кармане куртки, и куртку он на ужин так и не снял.

Я сел за угловой стол и достал двенадцать страниц Вени.

Читал я их сорок минут, с карандашом.

Обзор литературы он собрал за одну ночь, пятнадцать источников, и по каждому короткая ремарка о том, где именно автор ошибся. Описание сети шло с той самой схемой, которую он рисовал на доске по памяти.

На девятой странице стояла фраза, из-за которой я отложил карандаш.

«Термин лабиринт, употребляемый в отношении многоствольной эфирной сети, представляется неудачным, поскольку лабиринт предполагает существование верного пути. При каскаде верного пути не существует, и задача оператора состоит не в поиске выхода».

Заикающийся парень в халате не по размеру писал текстом человека, который лет двадцать читает лекции.

Я сделал одиннадцать пометок, из них три по существу. В одной он приписал мне намерение, которого не было, я тогда просто