Лекарь Фамильяров. Том 12 - Александр Лиманский

Денисов подошёл в десятом часу и положил передо мной распечатку.

— Билеты, — сказал он. — Программа этого сезона, сорок вопросов, я разбил их на четыре блока по дням.

— Штамп сняли? — спросил я.

— Завтра сниму, — сказал Денисов. — Справка четыре-бэ, час работы.

— Хорошо, — сказал я.

— Давайте завтра сядем, с утра, до приёма, — сказал он. — Я читаю вопрос, вы отвечаете, а я отмечаю, где вы уходите от формулировки.

— Завтра, — согласился я.

Про условие Дронова я снова промолчал.

Говорить об этом надо было в начале разбора, с билетами на столе, а не в десятом часу вечера, когда человек второй день живёт на красной печати и на форме четыре-бэ. Завтра сядем, тогда и скажу.

Олеся уехала в одиннадцатом часу, я проводил её до такси.

— Ты остаёшься? — спросила она.

— Остаюсь, — сказал я. — Оба раза они шли ночью. Если поднимется кто-то ещё, я хочу видеть, как это начинается, а не догонять по следу через полгорода.

— Спать ты, конечно, не будешь, — сказала она.

— Буду дремать с блокнотом, — сказал я. — Это почти то же самое.

— Это совсем не то же самое, — сказала она и села в машину.

В холл я вернулся и объявил, чтобы услышали все:

— Я ночую здесь. С блокнотом и часами. Если сегодня начнётся, я записываю с первой секунды.

* * *

В старом стационаре после отбоя трое не спали.

Кувалда уснул в дальнем углу на первой минуте, Кисель спал в коробке под грелкой, Пуховик лежал у двери с закрытыми глазами и слушал коридор. Феликс сидел на верхней полке стеллажа и делал вид, что несёт службу.

Нюша ходила от мольберта к двери и обратно, шесть шагов туда и шесть обратно, копытца щёлкали по линолеуму. На восьмом круге Паскаль сказал с грелки, не открывая глаз, что от этого звука у него портится характер.

— У тебя он и так испорчен, — сказала Нюша.

— У меня он выдержанный, — ответил Паскаль.

Нюша дошла до двери и села.

— Я не могу заснуть, — сказала она. — Я лежу и думаю. Я помню, как взяла яблоко. Вот прямо чувствую, оно холодное было, с той стороны кормушки. И всё. Дальше сразу забор и Санин кроссовок.

— Это мы уже слышали, — сказал Паскаль.

— Я не про это, — сказала Нюша. — Меня пугает другое. Я не помню, было мне страшно или нет.

Хамелеон промолчал.

— Понимаешь? — продолжала Нюша. — Помнила бы я, что мне было страшно, я бы знала, что там было плохо. А я вообще ничего не помню. Вдруг меня там били?

— Тебя никто не бил, — сказал Паскаль. — Тебя нашли за четыре часа с целыми копытами и с бантом.

— С грязным бантом, — возразила Нюша.

— Бант отстирали, — сказал Паскаль.

— Ты тоже не помнишь.

Паскаль поднял голову с грелки.

— Я помню главное, — сказал он. — Когти целы. Почти. И компенсация назначена, пусть и в возмутительном объёме, потому что человек, оценивающий ночной переход в один эклер, моих когтей на себе не носил.

Он говорил бодро, и хвост у него лежал ровно, а глаза при этом смотрели в одну точку, оба сразу, на дверной косяк, и не двигались.

Заметил это только Феликс.

Комендант спустился на пол, между лежанкой свиньи и грелкой хамелеона, оба на него посмотрели, потому что ночью он с полки обычно не сходил.

— Прекратить, — сказал Феликс.

— Мы просто разговариваем, — сказала Нюша.

— Это уже не разговор, — сказал Феликс. — Вы допрашиваете самих себя. Я наблюдаю это со вчерашнего вечера и до сих пор считал, что вмешательство не требуется.

Он расправил крылья, сложил их обратно и заговорил тем голосом, которым зачитывал протоколы.

— Довожу до сведения личного состава, — сказал комендант. — Боец, отбившийся от строя по независящим от него причинам, возвращается в строй. Так было со мной, когда меня подобрали под дверью в клетке, и с хамелеоном, который явился сюда без документов и с претензиями.

Нюша молчала.

— Личный состав не бросают, — сказал Феликс. — За единицу «Свинья» вышли трое людей и барс. За единицу «Хамелеон» вышли те же трое и барс, ночью, с риском для учреждения. Это порядок, установленный в данном расположении.

— А если оно опять? — спросила Нюша.

— Тогда за тобой выйдут снова, — сказал Феликс. — В этом учреждении никто не остаётся один на один с врагом. Ни разу за всё время моей службы этого не случилось, и статистику я веду с первого дня.

Паскаль перевёл на него оба глаза, и на этот раз глаза разъехались нормально, каждый по своей траектории.

— Пафосно, — сказал он.

— Точно, — ответил Феликс.

Он выпрямился, поднял голову и отчеканил:

— Служу Покровскому пет-пункту!

В стационаре стало тихо.

— Служу, — повторила Нюша шёпотом.

Паскаль фыркнул, повозился на грелке, устраиваясь поудобнее, и уже из полудрёмы добавил тихо, так, чтобы можно было потом сказать, что ему послышалось:

— Служу.

Пуховик у двери приоткрыл один глаз, оглядел всех троих и закрыл обратно.

Феликс дождался, пока сопение свиньи станет ровным, и поднялся на полку.

* * *

После отъезда Олеси я лёг в смотровой на кушетку и поставил будильник на час ночи. Спал я урывками, вздрагивая от каждого звука со двора, но два часа всё-таки взял. На вторые сутки без сна, этого мало, но моему молодому организму оказалось достаточно, чтобы перезагрузиться. Возьму свое на выходных.

Блокнот я положил на стойку в начале второго, часы поставил рядом и заварил чай. Оставил один дежурный свет над стойкой.

Саня спал на диване, накрывшись пледом с головой, Феликс сидел на спинке стула посреди прохода вторую ночь подряд. Дверь стационара была заперта, а ключ лежал у Ксюши в кармане халата, который она с себя так и не сняла.

Первую отметку я поставил ровно в два.

«02:00. Тишина. Дыхание в стационаре ровное. Хамелеон в холле, спит. Комендант на посту».

Вторую в половине третьего.

«02:30. Без изменений».

Считал я вот что.

Первый эпизод начался около шести утра в среду, второй в два семнадцать ночи на пятницу. Между ними примерно сорок четыре часа, это число не давало мне ничего, потому что двух точек мало для любого интервала. Разложить их можно было и на двое суток без малого, и на четыре промежутка по одиннадцать часов.

Ближайшие расчётные сроки выходили на половину четвёртого и на четверть шестого.

«03:30. Тишина».

Ничего не произошло.

Я прошёл до двери стационара и постоял, слушая. За дверью сопела свинья и глубоко дышала собака. Паскаль лежал на грелке в