Лекарь Фамильяров. Том 12 - Александр Лиманский

Фон стал ровнее и чуть теплее.

Дальше пошли грелки, лампа, повёрнутая в потолок, запертая дверь, за которой тихо.

Ничего.

Тогда я вызвал в памяти вчерашний холл. Приличное пальто, аккуратную стрижку, телефон, повёрнутый экраном к себе, и голос, который обещал заплатить любые деньги.

Волна ударила так, что я упёрся ладонью в пол.

Испуг я снимал с полусотни зверей в этой комнате и знаю, как он устроен, короткая вспышка, за ней спад и настороженность. Здесь спада не было. Всё, что у зверя оставалось, свернулось в одну точку и приготовилось умирать.

Я закрылся и посидел, пока не выровнялось дыхание.

Мшистый лежал, вытянув морду на лапы, и смотрел на меня.

— Понял, — сказал я.

Выводы я расставил в том порядке, в каком они годились для протокола.

Зверь бежал от человека, который вчера стоял в моём холле, называл его Графом и четыре раза заходил на то, чтобы забрать его домой сегодня же. Под мхом рубец от фиксатора, который носили месяцами, запись в реестре сделана на ту же фамилию.

По отдельности ни одно из этого ничего не доказывает. Вместе они складываются в картину, которую я обязан подтвердить или разрушить, и на это у меня есть тринадцать дней карантина.

Смолина вернулась с салфетками и остановилась в дверях, потому что я всё ещё сидел на полу.

— Что? — спросила она.

— Когда он приедет за зверем, я хочу, чтобы в холле в этот момент стояли двое, — сказал я. — Кроме меня.

— Он приедет через две недели.

— Он приедет раньше, — помотал головой я. — Такие приезжают раньше срока, чтобы посмотреть, не переменилось ли настроение.

Смолина положила салфетки на столик.

— Камеры пишут всегда, — сказала она.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому мне и нужны двое рядом. Запись показывает, кто что сделал, но не показывает, кто что понял. Если он начнёт говорить лишнее, я хочу, чтобы это слышали живые люди, которых потом можно позвать.

— Тогда одним из двоих буду я, — сказала Смолина.

Я не стал спорить.

Из всех, кто у меня есть, она одна умеет стоять в углу и запоминать разговор дословно, и её показания в любой инстанции весят больше моих, потому что за ней двенадцать лет Синдиката, а за мной год работы и подозрительно молодое лицо.

* * *

Тамара Ивановна приехала на такси и вошла в холл, обеими руками прижимая переноску к животу.

Любовь Степановна завела карту с торжественным видом.

Она достала новый бланк вместо распечатанного на обороте, взяла хорошую ручку и переспросила отчество дважды. Платный первичный приём по записи за последние недели у нас случался нечасто.

Старушка была маленькая, в вязаной кофте под пальто, и переноску на стол поставила очень осторожно.

— Открывайте, — указал я. — Доставать я его сам не буду.

Она откинула крышку.

Тапок сидел, вжавшись в дальний угол переноски, и не пошевелился. Войлочный сурок восьми лет, размером с крупного кота, с плотным серым покровом, который у здорового зверя лежит ровными валиками. Валики были на месте, и на этом хорошее кончалось.

— Он теперь всегда так, — сказала Тамара Ивановна.

Я подставил ладонь ко входу и стал ждать, через полминуты он вышел сам, потому что деваться было некуда.

Осмотр занял несколько минут.

Подушечки были сбиты до крови на всех четырёх лапах, ровно, без единого пореза. Так стирает лапы зверь, который шёл долго по твёрдому и не останавливался. Кожа на загривке при щипке расправлялась медленно, дёсны были бледные и сухие.

— Обезвоживание, — сказал я. — Он много прошёл и после этого почти не пил.

— Он и не ест толком, — сказала Тамара Ивановна.

— Это исправляется, — сказал я. — Лапы заживут за неделю, капельницу поставим сегодня, дома будете мазать и надевать на ночь носки. Физически с ним ничего страшного не произошло.

Она сидела на краешке стула и смотрела на меня.

— А голова? — спросила она.

Вот здесь начиналось то, ради чего она приехала.

— Расскажите ещё раз, — сказал я. — Как он вернулся.

— Скрёбся в дверь, — сказала Тамара Ивановна. — Я открыла, он вошёл и прошел мимо меня. Мимо. Он у меня восемь лет спит в ногах. А тут прошёл в ванную и залез за стиральную машинку, там щель у стены. И сидит.

— А ушёл он во сколько? — спросил я.

— В два, — сказала она. — Я на часы посмотрела.

— А вернулся когда? — спросил я.

— Так я опять на часы глядела, — сказала Тамара Ивановна. — Двадцать минут пятого. Я думала, всё, не придёт.

— Сколько уже сидит? — спросил я.

— Со вчерашнего дня, — сказала она. — Я его зову, а он не отзывается. Я ему миску туда ставлю, он ест, когда я выйду. Я туда фонариком посветила, а он весь дрожит. Он же уже старый. Я думала, он меня забыл.

Голос у неё держался ровно до последнего слова, а на нём она замолчала и стала смотреть в сторону.

Я приоткрылся.

От зверя шёл ровный сплошной шум испуга, без адреса и картинки.

Дальше я сделал то же, что в изоляторе. Подумал о старушке в вязаной кофте, о её руках на переноске.

Шум не усилился и не ослаб, и вот это как раз было важно, хозяйка не проходила у зверя ни по одной графе. Ни угроза, ни спасение. Она просто не участвовала в том, что с ним произошло.

— Он вас не забыл, — сказал я.

— Так, а что тогда? — спросила она.

— Он не помнит эти часы, — сказал я. — Вышел из дома, шёл, пришёл в себя неизвестно где, и между этими двумя точками у него ничего нет. Вас он не боится. Он боится того места в собственной голове, где должно лежать, что с ним было, и где пусто.

Тамара Ивановна помолчала.

— Как контузия, — сказала она.

— Похоже, — кивнул я.

— У меня муж такой пришёл, — сказала она. — Потом отпустило через полгода.

Я записал это в карту отдельной строкой, потому что она сказала точнее, чем сказал бы я.

— Что мне делать? — спросила она.

— Обрабатывать лапы два раза в день, я распишу, — сказал я. — Из щели за машинкой не вытаскивать, он сейчас выбрал себе единственное место, где ему не страшно, отнимать его нельзя.

— Так он там и останется, — сказала она.

— Не останется, — сказал я. — Отнесите туда его лежанку, поставьте так, чтобы он мог на неё лечь, не выходя из щели. Миску поставьте рядом, воду тоже. И сидите сами в ванной.

— Как это сидеть? — она не