Укротитель Драконов V - Ярослав Мечников

Вполне нормальное состояние. Не идеальное, но живое. Дрейк сердился именно на неприятную щётку, а не на человека целиком и женщина это понимала. Когда он напряг крыло, она убрала руку и почесала ему основание шеи. Дракон прикрыл глаза, выдохнул, затем снова позволил полезть к больному месту.

Простая работа. Ничего чудесного.

И всё же в Железной Узде за подобное терпение меня считали ненормальным.

Я пошёл вдоль ограды. В следующем загоне содержали двух грозовых подростков. Судя по одинаковому размеру и рисунку прожилок, из одной кладки. Один носился по кругу, подбрасывая снег крыльями, второй сидел возле стены и смотрел на него с выражением усталого неодобрения. Время от времени первый подбегал, толкал брата мордой и снова срывался с места.

Здесь драконов не делили так же, как коз или мешки зерна. Старшие учитывали кровь, характер, родство кладок, прежние связи между линиями. Про спаривание Драконов говорили всем советом, так как выведение нужных пород, а так же кому какие яйца давать на ритуал — это было общим делом. Слишком много грозовых в одном очаге — и через поколение кровь станет узкой. Отдать всех сильных Каменной Жиле — ослабнут Ветряные. Оставить редкого зверя без подходящего всадника — потерять годы.

Поэтому Совет распоряжался не только правами людей. Он пытался удерживать равновесие всей стаи племени.

В памяти всплыло, как маленький Аррен стоял возле этой самой ограды. Тогда стены казались выше. Дед держал его за ворот, потому что мальчик всё время пытался просунуть голову между прутьями и рассмотреть яйца в дальнем навесе. Рядом был Ясень. Он хвастался, что его дракон обязательно окажется грозовым, самым быстрым на всём плато. Аррен ответил, что получит Буревестника и всё равно обгонит. Оба врали с полной уверенностью детей, для которых будущее уже случилось и оставалось только дождаться.

Я коснулся рукой холодного камня. Воспоминание ушло, оставив после себя тихую тяжесть.

Из центрального прохода вышел мужчина с деревянным ведром. Лет сорока, широкоплечий, с короткой бородой. На его куртке были нашиты два знака — Каменной Жилы и общий знак хранителей загонов. Увидев меня, он остановился. Мы некоторое время рассматривали друг друга.

— Наследник Громовых, — произнёс он наконец.

Я кивнул.

Его взгляд прошёл по платку, задержался на рукавах, затем вернулся к лицу.

— Слышал, молчишь.

Я снова кивнул.

— Удобно, — сказал мужчина. — Тебе вопрос задают, а отвечать не приходится.

Враждебности в голосе не было. Скорее, осторожное любопытство. Я развёл руками: не я придумал.

Он хмыкнул.

— Тут тоже верно. Старик твой любит вытащить из песни строчку, которую остальные забыли, и сделать вид, будто так всегда было.

Мужчина поставил ведро на землю.

— Я Рогдан. Слежу за общими загонами до весеннего Круга. Потом сменится человек от Белого Крыла.

Имя что-то задело в памяти. Рогдан приходил в Громовой Очаг после второй тишины. Долго говорил с дедом на заднем дворе. Возможно, обсуждал другое яйцо для третьей попытки. Лицо не сохранилось, только низкий голос и запах копчёной шерсти.

Я приложил ладонь к груди и слегка наклонил голову.

— Тебя я знаю, — сказал он. — Вернее, знал. Теперь весь Коготь пытается разобраться заново.

Прямо. Без улыбки и без попытки спрятать смысл.

Я выдержал его взгляд.

Рогдан первым отвернулся и поднял ведро.

— Смотреть пришёл — смотри. Только к дальним навесам не ходи. Там две самки на кладках, чужой запах сейчас не любят. И к серому в последнем отсеке руки не тяни. Он без всадника вернулся, ещё не понял, что человека больше нет.

Я замер.

Рогдан видно это заметил.

— Всадник сорвался у северного прохода три недели назад, — пояснил он. — Ремень лопнул. Дрейк вернулся один. Теперь ждёт возле ворот каждый вечер.

Он пошёл дальше, потом остановился.

— Если умеешь видеть зверей так, как говорят, можешь глянуть. Только внутрь не полезешь. Не при мне.

Я двинулся следом.

Последний отсек находился отдельно от остальных. Стена там была выше, проход перекрывала толстая деревянная решётка, укреплённая железными полосами. За ней сидел серый грозовой дрейк. Уже взрослый, с длинными прожилками на чешуе и обломанным крайним зубцом гребня. Он сидел лицом к выходу, подобрав крылья и обернув хвост вокруг лап. Перед ним стояла полная миска мяса. Судя по заветренным краям, к еде зверь не притрагивался несколько часов.

Рогдан остановился в пяти шагах.

— К закату так садится. Ночью ложится у двери. Утром ест немного. Потом ходит вдоль стены. И снова ждёт.

Я сосредоточил взгляд.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Грозовой — Взрослый]

[Физическое состояние:]

[— истощение: УМЕРЕННОЕ]

[— обезвоживание: отсутствует]

[— старое повреждение гребня]

[— новых травм не обнаружено]

[Эмоциональный фон:]

[— тревога: 43 %]

[— агрессия: 9 %]

[— апатия: 38 %]

[— социальный поиск: КРИТИЧЕСКИЙ]

[Статус связи: ОБРЫВ]

[Поведенческий цикл: ОЖИДАНИЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ СВЯЗАННОГО]

[Рекомендация: не препятствовать ритуальному ожиданию насильно]

[Допустимо: сохранение распорядка / знакомых предметов / запаховых якорей]

[Риск: углубление апатии при удалении из привычной среды]

Он не «не понял», что всадник погиб, а понял. Просто продолжал ждать, потому что связь велела искать отсутствующую половину. Наверное, разум уже знал правду, а тело всё ещё выполняло старый порядок: вечером человек возвращается. Надо сесть у двери. Услышать шаги. Поднять голову.

Я подошёл на шаг ближе.

Грозовой перевёл взгляд на меня. Взгляд был ясным, внимательным и совершенно пустым в самой глубине. Он втянул воздух, видно уловил запах Шаэ-Рааха на одежде и чуть приподнял гребень.

За спиной скрипнул снег.

Решил, что Рогдан тоже приблизился, но голос оказался другим.

— Серой слово нашлось.

Я обернулся. У начала прохода стоял Ясень. В руке он держал свёрнутую сбрую, на щеке темнела свежая царапина. Он посмотрел сначала на меня, потом на одинокого грозового за решёткой.

— А брату, значит, до сих пор нет.

Ясень смотрел на меня спокойно, но спокойствие это держалось плохо. В глазах его стояла печаль — определённо печаль, — а под ней намешалось столько другого, что ни одно чувство не могло пробиться наружу целиком. Вина, обида, надежда, злость. Всё толкалось внутри, давило на лицо и словно делало его тяжёлым.

Он стоял у начала прохода и перебирал в руках свёрнутую сбрую. Пальцы то затягивали ремень, то снова отпускали. Видимо, сам не замечал, что делает.

Я невольно вздохнул.

Сейчас предстоял ещё один непростой разговор, во время которого говорить будет он, а мне останется стоять и молчать. В первый раз дедов обет меня спас. Теперь он превращался в стену между мной и человеком, которому ответ был нужен, пожалуй, больше, чем всему Совету.

Я отвернулся к