Укротитель Драконов V - Ярослав Мечников

— Грозовой, — произнёс он. — Потерянный.

Слово ударило в грудь глухой тоской.

Потерянными в племени называли драконов, переживших своих всадников. Нить обрывалась только с одной стороны. Зверь оставался жить, но место человека внутри него не зарастало. Другого всадника потерянным не искали и не предлагали. Считалось, что вторая связь либо не возникнет, либо осквернит первую. Такому дракону оставляли прежнее имя, прежние вещи и право дожить среди тех, кому он служил.

Империя смотрела на это иначе. Там сильный зверь оставался военным имуществом. Потерянных пытались вернуть в строй: ломали привычки, вытравливали запах погибшего всадника, приучали к новой сбруе и чужому голосу. Чаще всего ничего хорошего из этого не выходило. Племена отбивались от имперских сборщиков именно поэтому. Верность мёртвому человеку здесь считали не поломкой, а последним исполнением Связи.

Потерянный был почти духом-хранителем. Его кормили, лечили и не требовали службы. Если он сам выходил защищать Очаг, это принимали как дар. Если больше никогда не поднимался в воздух, его всё равно не трогали.

Серый грозовой продолжал смотреть на ворота.

Вечер ещё не наступил, но свет уже уходил со склона. Скоро он, наверное, поднимет голову на знакомый звук шагов, которого не будет. Потом ляжет у двери. Утром поест немного, пройдёт вдоль стены и снова начнёт ждать.

Я вспомнил слова Рогдана о молодых драконах, которые выбирали будущих всадников, и следом память Аррена отдала то, чего раньше я не замечал: в племени Связь и вправду не всегда начиналась у яйца.

Скорлупа была правом и обязанностью наследников, прямых детей старших линий и тех семей, чья кровь поколениями давала сильных всадников. Отклик яйца подтверждал не только Дар. Он подтверждал место человека в роду, продолжение линии, право однажды претендовать на голос старшего и лучшие кладки. Поэтому Аррена трижды подводили именно к скорлупе. Сын Рэна Громового Удара не мог просто дождаться, пока какой-нибудь подросший дрейк обратит на него внимание.

Но случались яйца, которые не выбирали никого. Они молчали перед всеми предложенными подростками, потом трескались сами. Вылупка растили при общих загонах, не связывая с одним очагом. Когда он подрастал, к нему начинали приводить других молодых людей.

Не наследников. Не прямую кровь старших. Младшие ветви родов, дети хранителей загонов, ремесленников, охотников и собирателей. Иногда — сироты, принятые очагом, или дети от смешанных браков, за которыми не стояло права на родовую кладку. Дар у них мог быть, но яйцо для проверки им не полагалось. Они работали возле молодняка, кормили, чистили загоны, сопровождали зверей на пастбища. Иногда через месяц, иногда через год молодой дракон сам подходил к одному из них.

Такая Связь считалась достойной, но не равной скорлупе. Всадник получал место в строю и право на Гранёное Поле, однако редко поднимался до старшего рода. Его выбрал уже видящий мир зверь, а не чистый голос из яйца. Для племени разница почему-то имела значение.

Если бы Аррен родился сыном кожевника или младшего охотника, после трёх неудач у него, возможно, остался бы этот путь. Он мог бы ходить в общие загоны, работать с молодыми драконами и ждать, пока один из них сам сделает первый шаг.

Но Аррен был наследником Громовых.

Для него три тишины означали не отсутствие подходящего яйца, а отсутствие Дара вообще. Отправить его после этого к общему молодняку значило публично признать, что скорлупа ошибается или кровь старшей линии ничем не отличается от крови подручного. Проще было провести мальчика за камень и отдать Мясникам.

Ясень сделал ещё один шаг. Теперь я видел его справа краем глаза. Он стоял совсем близко, почти плечом к плечу, и тоже смотрел на потерянного грозового.

Наверное, ему хотелось что-то сказать или просто постоять рядом. Ведь стоял он не со мной, а с тем мальчиком, который всё ещё теплился где-то под моими рёбрами и временами стучал в сердце особенно сильно.

Брат.

Лучший друг.

Тот, с кем Аррен исследовал карнизы, лазил к Горлу и получал общие наказания. Человек, рядом с которым когда-то не требовалось выбирать слова.

Я повернул голову. Ясень в ту же секунду повёл глазами в мою сторону, будто ждал этого движения.

— Троих ты приручил, — сказал он. — Они ведь дикими были? Когда ты их встретил.

Я кивнул.

Он медленно выдохнул и снова посмотрел на серого.

— А с ним смог бы?

Вопрос оказался не таким простым, как звучал.

Мог ли я установить связь с потерянным? Система прежде не показывала запрета. Но одно дело — взрослый дикий дракон, который никого не выбирал. Другое — зверь, чья нить оборвалась вместе с человеком. Попытка предложить ему новую связь могла оказаться помощью, а могла — тем же насилием, только без кнута.

Я покачал головой: не знаю.

Ясень заметил ответ и чуть опустил плечи. Возможно, ожидал от меня уверенного кивка. Чуда по заказу. Если отвергнутый связал троих, почему бы не вернуть и потерянного?

Мы долго молчали. Серый грозовой больше не смотрел на нас. За соседней стеной плеснула вода, кто-то из молодняка гулко ударил хвостом по камню. С дальней площадки донёсся смех, затем окрик. Жизнь общих загонов продолжалась, обходя этот отсек стороной.

Ясень не уходил. Уже одно это, похоже, давалось ему нелегко.

— Ветряные всё ко мне лезут, — заговорил он наконец. — Вейр думает, что самый умный. Решил, будто я против тебя на Совете выступлю. Видит во мне трещину и ковыряет её пальцем.

Вейр.

Имя наконец потянуло за собой воспоминание. Вейр Долгая Дорога, старший Ветряных. Высокий, сухой мужчина с лицом, будто вырезанным из старой древесины. Волосы он собирал в длинную седую косу, перекинутую через плечо, а правое веко у него чуть опускалось после давней грозовой вспышки. Из-за этого казалось, что Вейр всегда прицеливается одним глазом. Говорил он негромко, редко повторялся и любил задавать вопросы так, чтобы любой ответ уже работал на него.

Маленький Аррен его не любил. Вейр всегда гладил детей по голове и тут же спрашивал что-нибудь такое, после чего взрослые за столом надолго замолкали.

— Дурак он всё-таки, если думает, что я стану говорить за него, — продолжил Ясень.

Я не двигался. Смотрел на его лицо и на застарелую тоску, которая словно жила прямо под кожей.

— Только давит он правильно, — добавил Ясень. — Туда, куда я сам смотрю.

Я вопросительно наклонил голову.

Он повернулся ко мне.

— Я не знаю, кто ты такой.

Теперь голос звучал твёрже, хотя пальцы на сбруе сжались сильнее.

— Ни взгляд, ни