Укротитель Драконов V - Ярослав Мечников

него имелись свои причины: неловкость счастливого перед отвергнутым, страх сказать лишнее, давление рода и детская неспособность понять чужое горе. Всё это объясняло его поступок, хотя обиды мальчика объяснения уже вряд ли могли исцелить.

Если бы я был на месте Аррена…

Я усмехнулся этой мысли. Сейчас я как раз стоял на месте Аррена, только чужая память жила во мне рядом с моим собственным опытом. Если бы я пережил их дружбу сам, а затем увидел, как близкий человек отворачивается после второго и третьего провала, мне было бы трудно снова повернуться к нему лицом. Где-то под рёбрами по-прежнему отзывалась тоска мальчика, который ждал Ясеня после второй тишины и слышал шаги в коридоре, каждый раз надеясь, что брат всё-таки придёт. Я знал это чувство, хотя оно принадлежало другому человеку. За последние месяцы подобные границы вообще стали ненадёжными.

Ясень теперь сам искал дорогу назад. Вина сидела в нём глубоко, и прежний братский контакт он пытался собрать из того, что уцелело: обрывков памяти, старого шрама на ладони, нескольких жестов и обещания выслушать после Совета. Моим чувствам пока не хватало ясного названия. В них смешались осторожность, жалость, тепло памяти Аррена и моё собственное желание удержать рядом человека, который сумел сказать нужную мне правду, даже когда она могла повредить всему роду.

Главное уже произошло: дело сдвинулось. Остальное требовало времени.

Предупреждение о Вейре тоже пришлось кстати. Я хотел лично увидеть человека, который ставил под сомнение решения Гром-Деда и положение вернувшегося наследника. Вейр вмешивался в жизнь чужого рода с уверенностью человека, привыкшего считать обычаи своим инструментом. От одной этой мысли внутри поднималось раздражение. Возникло ощущение, будто чья-то грязная рука залезла в старую коробку с дорогими вещами, перебирает их без спроса и уже решает, что можно забрать.

Ладно. Скоро я посмотрю на Вейра Долгую Дорогу и послушаю, как он говорит.

За время нашего разговора с Ясенем в общих загонах окончательно стемнело. Работники заканчивали последние дела перед ночью. Где-то за каменной перегородкой скребли по полу деревянной лопатой. Звякнула заслонка кормового короба, кто-то негромко выругался из-за заевшего засова. Потом послышались тяжёлые шаги дрейка, плеск воды в поилке и короткий человеческий окрик. Ответом ему стало недовольное ворчание.

Постепенно отдельные звуки разошлись по темноте. Драконы устраивались на ночь, шуршали крыльями по камню, перекладывали хвосты и тяжело опускались на подстилку. Один зверь хрипло втянул воздух, долго прокашливался, затем выдохнул с низким рокотом. В соседнем отсеке молодняк несколько раз ударил когтями по полу, устраиваясь удобнее. Старая виверна заворочалась в сухой траве и недовольно щёлкнула клювом, когда возле неё поправляли шкуру. Чуть дальше кто-то провёл ладонью по чешуе и тихо попрощался со зверем до утра.

Последние люди уходили к своим очагам. Голоса становились глуше, шаги удалялись по общей дороге, и загоны медленно наполнялись ровным дыханием спящих драконов.

Серый грозовой окончательно лёг. Наверное, он уже понял, что сегодня связанный снова не придёт. Дракон положил морду на камень, обернул хвост вдоль бока и замер. Один глаз оставался приоткрытым. В нём отражалась узкая светлая трещина на полу, возле которой застрял снег. Миска с мясом стояла в стороне, и зверь даже не поворачивался к ней.

Мне стало его жаль. Теперь я слишком хорошо понимал, что значит чувствовать связанного внутри собственного сердца. Кар-Рох, Сухарь и Шаэ-Раах жили во мне постоянным присутствием. Один отзывался тяжёлым каменным теплом, другой — прохладным лиловым пятном, третий — далёким ожиданием грозы. Связь действительно проходила через сердце и меняла его устройство. Сравнение здесь полностью совпадало с физическим ощущением.

Если бы один из них погиб, пустое место осталось бы внутри меня.

— Эй… — совсем тихо позвал я.

Слово вырвалось само. Грозовой ответил низким гулом, и приоткрытый глаз медленно повернулся в мою сторону.

Я опустился возле решётки и сел прямо на холодный камень. Ладонь снова легла на дерево. Ограждение выглядело крепким только для человека. Разозлённый подросток сломал бы толстые жерди плечом, а взрослый грозовой мог прожечь их разрядом или просто разнести хвостом. Решётка лмшь обозначала границу, которую зверь пока соглашался соблюдать.

— Как его звали? — спросил я ещё тише, прислушиваясь к людям в дальнем проходе.

Дракон продолжал смотреть на меня.

— Лезу к тебе в душу, да?

Вопрос вышел лишним. Я сам не понимал, что делаю, и понятия не имел, насколько хорошо грозовой разбирает человеческую речь. Он всё-таки отозвался вторым гулом, более низким и протяжным. В его груди прошла вибрация, жерди под моей ладонью едва заметно дрогнули.

Я поднялся, однако сразу уйти не смог. Некоторое время стоял, опираясь ладонью на решётку. Ноги вдруг стали ватными, словно я долго просидел в неудобной позе и кровь теперь медленно возвращалась в мышцы.

— Ясень сегодня спросил, смог бы я тебя… — начал я и замолчал.

Первым в голову пришло то слово: «приручить». Здесь оно звучало особенно глупо. Передо мной лежал взрослый зверь, проживший рядом с человеком годы и потерявший часть самого себя. Любое новое сближение требовало его собственного решения.

— Смог бы я протянуть к тебе ещё одну нить, — закончил я. — Я ответа не знаю.

Грозовой продолжал слушать. Второй глаз тоже приоткрылся, и в полумраке проступили слабые голубые прожилки вокруг век.

— Мне довелось увидеть кое-что древнее. Люди и драконы когда-то составляли единое существо. Одно сердце держало две природы, пока мир не расколол их. С тех пор каждая половина ищет другую и порой находит её через Связь.

Я говорил медленно, сам до конца не понимая, зачем рассказываю это потерянному зверю. Возможно, слова предназначались и мне самому. В груди становилось тепло и горько одновременно. Я вспоминал чистое небо Аш-Рааха, полное крыльев, двойной удар сердца и огромный мир, в котором разделения ещё не существовало.

— Когда я смотрю на тебя и на других драконов, мне кажется, что нить можно протянуть ко всем. Тогда хотя бы на мгновение каждый вспомнит свою настоящую природу. Мы все осколки огромного целого. Стая и Связь выросли из этой памяти, хотя сама память лежит глубже.

Комок подступил к горлу. Я замолчал и несколько раз вдохнул. Утрата, о которой я говорил, охватывала весь этот мир. Возможно, её след существовал и в других мирах, принимая иные формы. Люди всю жизнь искали кого-то, рядом с кем внутреннее одиночество хотя бы ненадолго стихало. Может, ощущение возвращённой целостности и породило рассказы о рае.

Грозовой уже смотрел обоими глазами. Тоска всё ещё жила в его взгляде, однако теперь рядом появился слабый интерес.

— Сам не знаю, зачем