Укротитель Драконов V - Ярослав Мечников

походка, ни то, как ты слушаешь… Ничего не похоже на того, кого я помню. Ты голову держишь иначе. Сначала смотришь на руки, потом в лицо. Раньше ты отвечал, не дослушав, а теперь молчишь даже тогда, когда можешь говорить. И когда я смотрю на тебя и говорю себе, что ты мой брат, я себе не верю. Будто вру.

Каждое слово попадало прямо в грудь и отзывалось там отдельным толчком.

Они видели.

Пряха увидела пришлого. Кремень услышала два сердца. Айра заметила другой шаг. Ясень, который знал Аррена лучше большинства, узнавал несовпадение в каждой мелочи. Все подходили к правде с разных сторон, останавливались возле неё и почему-то не произносили последнего слова.

Молчание помогало мне сейчас как никогда.

А может быть…

Если всё-таки заговорить? Сказать, что Клан изменил меня. Что после Железной Узды, Пелены, пыток и смерти человек просто не может смотреть, ходить и думать по-прежнему. Это даже не было бы полной ложью. Аррен действительно прошёл через всё это, вернее я прошел его телом, его памятью, его именем.

Может, услышав голос, Ясень нашёл бы во мне брата.

Порыв возник внезапно. Я заметил его ещё в зачатке и тут же остановил. Слишком опасно. Слова, однажды выпущенные наружу, уже не вернёшь.

Но другое движение остановить не смог: рука сама потянулась к плечу Ясеня. Он дрогнул и чуть отшатнулся, будто ожидал удара или боялся прикосновения. Однако остался на месте. Я положил ладонь на мех его куртки и крепко сжал плечо — руку не убирал, просто держал и смотрел ему в глаза.

В этот момент я не врал. Мне действительно хотелось прикоснуться к нему. Хотелось дать хоть какой-то ответ, который не требовал голоса. Этот человек был близок Аррену, а значит, каким-то сложным и не до конца понятным образом стал близок и мне. Память тела, чужая тоска, обрывки детства — какая теперь разница? Я не хотел отдавать Ясеня Вейру. Не хотел, чтобы он остался один со своей виной и чужими вопросами.

Он был мне нужен, не как голос на Совете и не как союзник рода.

Просто нужен.

Ясень застыл. На секунду глаза его заблестели, но он будто усилием воли загнал влагу обратно. Сглотнул. Сбруя в его руках перестала шевелиться.

— Он мне так и говорит, — произнёс Ясень тише. — «Ты сам видишь. И духи видят. Все видят, что вернулся не тот. А что видишь ты?»

Он опустил взгляд к моей руке на своём плече. Дышал тяжело, хотя мы просто стояли.

— Что видишь ты… — повторил он, будто пытался разобраться сам.

Серый грозовой за решёткой медленно повернул голову. Взглянул на нас и снова отвернулся к воротам.

— Я Вейру ничего не сказал, — продолжил Ясень. — И не скажу. После той ночи много думал. О том, что с тобой могли сделать у Мясников. Как могли изменить. Ты ведь даже до камня уже был не тот, кого я знал раньше. После третьей тишины ходил как пустая шкура.

Он шагнул ближе. Между нами почти не осталось расстояния.

— Иногда мне кажется, что ты ненавидишь род. Это место. Деда. Всех нас за то, что мы сделали. И презираешь. Имеешь право, наверное.

Ясень замолчал, собираясь с силами. Потом отвёл взгляд.

— А потом понимаю, что это я просто не могу признать другое.

Он снова сглотнул.

— Что ты ненавидишь меня.

В последних словах голос надломился.

Я крепче сжал его плечо. Ясень видно почувствовал движение и посмотрел на меня. Влага снова появилась в глазах, теперь удержать её стало для него словно труднее.

— Я должен сказать, что будет на Совете, — заговорил он быстрее, словно боялся, что если остановится, то уже не продолжит. — Ветряные могут положить не один камень. Если их поддержат Каменная Жила и дальние очаги, Громовых ограничат в общих правах. Сначала отберут место у весенних кладок. Потом могут закрыть дорогу на Гранёное Поле, пока род не пройдёт очищение.

Он дёрнул сбрую, затягивая ремень до скрипа.

— Могут урезать долю соли и железа, запретить общую охоту, отодвинуть наших торговцев от имперских караванов. Если решат, что дед укрывает порчу, потребуют снять его со старшинства до проверки. А если Серая Печать скажет против тебя… тогда могут потребовать, чтобы тебя увели из Очага. Вместе с драконами или без них — тут уже кто громче крикнет.

Голос его повысился. В соседнем проходе кто-то остановился, но Рогдан коротко окликнул человека, и шаги удалились.

— Ты понимаешь, что стоит на кону? — спросил Ясень. — Не один дед. Весь Очаг. Старики, дети, молодые без своих зверей. Если нас выдавят с общих пастбищ, следующей зимой придётся резать племенных самок. Если закроют кладки, через пять лет у рода не останется новых всадников.

Он почти кричал, хотя голос всё равно ломался на каждом втором слове.

— Поэтому мне так важно знать, есть ли за что бороться! Что ты — это ты. Что все эти слухи просто страх, который червями лезет из чужих ртов. Что Вейр увидел нашу ссору и решил сделать из неё нож.

Ясень замолчал.

Лицо его раскраснелось от холода и напряжения. Те чувства, которые прежде не могли пробиться наружу, теперь будто полезли все разом. Нижняя губа дрожала. В глазах стояла такая надежда, что я едва не отвёл взгляд.

Я уже чувствовал, как ответ поднимается к горлу. Одно короткое слово. Самое простое из возможных.

Да.

Да, я Аррен.

Да, за меня стоит бороться.

Да, ты не бросил брата во второй раз.

Я был готов сказать это прямо сейчас. Нарушить обет окончательно, не перед Пряхой и не ради Сухаря, а ради человека, который много лет носил в себе вину и всё-таки не отдал меня Ветряным.

Потом понял.

Это ведь была ложь.

Ложь была бы удобной. Одно слово вернуло бы Ясеню брата, дало Громовому Очагу ещё одного защитника на Совете и хотя бы ненадолго закрыло трещину, в которую Вейр совал пальцы. Наверное, именно такую ложь люди потом называли спасительной и прощали себе легче прочих. Да и сам себе сказал буквально недавно о том, что совру. Но я совру человеку, которому нужна правда, не для совета, а просто потому, что он хочет уведить брата. Хочет знать что он здесь. А еще… Если правда вскроется, это станет ударом для него, а последствия могут быть катастрофическими.

А еще Кремень потребовала от меня не лгать в главном — ни голосом, ни рукой, ни телом. Я согласился. Тогда казалось, что речь шла о Совете и