Заря над пеплом - Роберта Каган

Она тихонько вздохнула.

– Хм… ясно, – сказал он, выпустив в холодный воздух облачко дыма. – И как вы оказались здесь, в лесу, совсем одна? Точнее, с немецким солдатом?

– Это долгая история, – ответила Наоми.

– Времени у нас полно, – улыбнулся он. – Но, если не хотите рассказывать, я пойму.

– Я расскажу, если вам интересно.

– Ну конечно, – улыбнулся он.

Она рассказала ему про гетто и как Хершель столковался с охранником. Фридрих молча слушал. Потом он сказал:

– А вы знаете, что солдаты на фронте до самого последнего времени даже понятия не имели о гетто и лагерях? Я вот, например, не имел.

– Но как вы могли не знать?

– Потому что сражался на русском фронте. Бился на войне за человека, про которого толком ничего не знал. Адольфа Гитлера. Я верил в его ложь. Он сказал, что снова сделает Германию великой державой. Пообещал восстановить уважение всего мира к фатерлянду. Я помнил, как разбит был мой отец после поражения в мировой войне и какими угнетенными все себя чувствовали из-за Версальского договора. Я хотел поверить Гитлеру. Признаю, я слушал все то дерьмо, что он лил народу в уши про евреев. Но я лично не знал ни одного еврея. Я имею в виду, доктор, который лечил мне ногу, когда я сломал ее в детстве, был еврей, но я толком не был знаком с ним. Поэтому я не очень волновался насчет антисемитской пропаганды. Я хотел возрождения своей страны.

– Интересно, – сказала она.

– Я хочу сказать, когда я рос, в Германии царил хаос. Мой отец вернулся с войны контуженым. У мутти была работа, но мы едва сводили концы с концами. Инфляция была бешеная. Вы знаете, что это означает?

– Нет, – ответила Наоми.

– Это означает, что продукты стоят целое состояние. Мы не могли позволить себе даже самое необходимое. Немецкие деньги теряли в цене с каждым часом. Мутти шла на работу, а к концу дня ее зарплата обесценивалась. Иногда весь дневной заработок уходил на буханку хлеба. И это не преувеличение.

– Звучит ужасно. У нас в деревне продуктов всегда хватало. Но мы покупали у местных фермеров, – сказала Наоми.

– Все становилось только хуже. Пришла безработица – тогда-то я и лишился должности на фабрике, куда устроился. Маму тоже уволили. Завод, где она работала, закрылся. А мой отец, контуженный после войны, начал пить.

– Так у вас совсем не было денег?

– Именно так.

– А вы были женаты?

– Нет, я заключил помолвку, когда страна второй раз вступила в войну.

– И ваша невеста вас ждет?

– Кто знает. У меня год не было от нее вестей. Может, дело в почте, а может, она меня бросила.

Он покачал головой и сделал последнюю затяжку. Потом бросил окурок на землю и растоптал носком ботинка.

– Мне жаль, – искренне сказала Наоми.

– А мне жаль, что Гитлер и его партия так обходятся с нашим народом. Я слышал про гетто и лагеря, где убивают евреев. Это страшно, – сказал он.

– И как вы о них узнали?

– Вы не первая еврейка, с которой я встретился после того, как дезертировал. Был еще один паренек, совсем молодой. Он много мне порассказал. Вообще, он говорил на идише. Потому я и узнал, что это идиш, когда вы заговорили. Он говорил, что нацисты творят с евреями жуткие зверства. И я хочу, чтобы вы знали: не все немцы согласны с таким отношением к евреям. Я вот нет.

– Я рада это слышать. Будь вы согласны, это было бы ужасно. Особенно с учетом того, что мы тут вдвоем, в этом амбаре.

Он рассмеялся, и Наоми тоже.

– Ну, – прямо спросила она, – а вы мне что-нибудь о себе расскажете? Я уже знаю, что вы немецкий солдат, дезертировавший из полка по нравственным причинам. И что вы помолвлены.

– Я сбежал не только по нравственным причинам. Я и хотел бы казаться таким благородным. Но я сбежал еще и потому, что Гитлер больше заботится о завоевании мира, чем о своих солдатах. Поэтому можно сказать, что я повел себя как эгоист. Не захотел умирать за лидера, которому плевать, что мой батальон замерзает и мрет с голоду на русском фронте.

– Как вы думаете, чем все это закончится? Я слышала, что Германия ведет сразу две войны. Это правда? Как такое возможно? – спросила Наоми, прислоняясь спиной к стене амбара.

– Ну, в каком-то смысле да. Германия воюет с русскими на востоке и с британцами на западе. До зимы наша армия в России продвигалась вперед. Но потом ударили морозы. Мы не были готовы к ним. А в декабре в войну вступили американцы. Думаю, это решило ее исход.

– Что вы имеете в виду?

– Германия проиграет. Это лишь вопрос времени.

– Вы правда так считаете? Я хочу сказать, я искренне надеюсь! – воскликнула Наоми, но потом подумала, что не стоит так уж радоваться. «В конце концов, он ведь немец, и нельзя, чтобы он разозлился и бросил меня одну в этом лесу».

Фридрих кивнул.

– Мне от этого очень горько. Я не хочу, чтобы Гитлер победил. Но в то же время не хочу, чтобы Германия проиграла. Наверное, в ваших глазах это бессмыслица. Но, хотя я против Гитлера и его идей, я все равно люблю мою страну.

Она не ответила. Вместо этого Наоми опустила голову, чтобы он не увидел радости на ее лице.

На улице снова пошел снег.

– Похоже, начинается метель, – сказал Фридрих. – Хорошо, что у нас есть укрытие.

Наоми кивнула.

Завыл ветер, и звук был похож на вой бродячих собак.

Она ничего не сказала, потому что говорить было нечего. Но в душе Наоми ликовала при мысли, что Гитлер скоро потерпит поражение. Впервые за последнее время она увидела проблеск света в темноте. «О Хашем, пускай так и случится! Пусть Германия проиграет, и как можно скорее! Но, самое главное, я очень тебя прошу: присмотри за моей семьей и сохрани наши жизни, пока мы все не соединимся снова».

Наоми и Фридрих сидели в молчании и слушали ветер. Потом он сказал:

– До того как стать солдатом, я был обычным парнем, пытающимся как-то устроиться в жизни. Жил в маленьком городе рядом с Франкфуртом. Познакомился с Гердой, моей невестой, на фабрике, где мы оба работали. Она была секретарем-машинисткой. Причем хорошей. Мы встречались около года, прежде чем заключить помолвку. Она расстроилась, когда я сказал ей, что поступлю